Ты говоришь, Ахтаров, что сам не знаешь, как вы остались живы. Я понимаю тебя — смертельная опасность всегда сохраняется в памяти как какая-то полуреальность. Сном тебе кажется и ваше возвращение на обетованный берег, выход из лодки в полуночный час. Как будто не было и той перепуганной женщины, дом которой был залит водой. Она смотрела на вас как на спасителей, просила вытащить ее пожитки, а спасители качались от усталости, готовые упасть. Она говорит вам, что скарб ее ничтожен, тяжел лишь для нее, но ты не можешь вникнуть в смысл ее слов. Позже, спустя день-два, ты будешь вспоминать эти слова и поймешь, как дороги тебе люди, для которых даже мелочи много значат… Солдаты ждут, что ты скажешь. А что говорить? Даже если нет сил, человеку надо помочь…
Вы влезаете в домик, погружаетесь в воду и, согнувшись в три погибели, переносите вещи женщины на сухое место…
Ты командир, но ты и солдат, и у тебя есть начальник. Поэтому ты отправляешься искать сельский Совет. В председательский кабинет вносишь ледяной холод Тунджи, тревогу нависшей и минувшей беды. В кабинете тепло, и тебе становится неловко, что ты тревожишь других своими переживаниями. Поднимаешь руку к козырьку и — так как всегда легко произносить готовые сорваться с губ слова — рапортуешь:
— Товарищ полковник, задача выполнена!
Это экскурс в воспоминания, майор Ахтаров. Но позволь мне, чтобы твои воспоминания были и моими, потому что дела сильных принадлежат всем, а день, сблизивший нас, — чудесный день: ни солнце не ушло от нас, ни холода не пришли, а от обилия света далекие постройки казарм кажутся легкими, как во сне.
Когда-то Ричард III был готов отдать всю Англию за одного коня. Пограничники хорошо понимают его, они знают цену лошади. Копыта звонко цокают по каменистой дороге. Я не присматриваюсь, но знаю, как играют мускулы жеребца. Не пройдет и часа, как он домчит меня до заставы…
Лето ушло. С его уходом ушло что-то и от нас… Вода в водохранилище сделалась прозрачной, из глубины ее веет холодом.
Я не заметил, как небо осталось без птиц. Красивое небо! Иногда оно блестит, как мелко накрошенная слюда.
Пуст и лес. Пуст… Покинутые гнезда чернеют на деревьях, как разбросанные кем-то мячи. На крупных ветках качается паутина, даль за деревьями выстирана до белизны. Где-то за скалой прожурчит ручеек, где-то захлопают крылья. Легкий шепот зарослей превращается в невнятный говор, ахают топоры, предвещая зиму.
Лето ушло!..
Но есть вещи, которые остаются. Ломская вершина, например, хижина Дюдюка, домики, повисшие над желтым яром. Остается и граница, прикованная к одному месту, и все пережитое на ней.
Да, пережитое! Я всегда ощущаю в себе его присутствие. Тогда я начинаю понимать, как глубоко граница запала мне в душу.
Бойцы, застава, я, собака — все мы существуем, потому что есть граница, и граница существует, потому что есть мы. Мы с нею — две части неделимого целого!
Когда-то я жил в большом городе. До сих пор временами мне слышится гудение клаксонов. Длинная прямая улица начинает качаться перед моими глазами, как во сне. Клаксоны и улицы мешаются, под ногами моими твердеет мостовая…
То, чего я часто не замечал, становится вдруг осязаемым. Я открываю для себя даже несуществующее, а оно всегда издали видится лучше. Отсутствие чего-то дорогого воспринимается нами острее, чем мир, который нам принадлежит.
Наступит день, когда я почувствую, что мне не хватает границы. Тогда… Тогда, запутавшись в длинной прямой улице, я перестану слышать клаксоны и уличный галдеж, перед глазами моими встанут остекленевшая гладь водохранилища, гнезда в оголившемся лесу, немая пограничная борозда, острая Ломская вершина, запорошенная первым снегом. Говор зарослей дубняка прозвучит в моих ушах, хрипловатые солдатские голоса заставят меня прислушаться, гром забытых выстрелов напомнит, что служба была настоящей.
Иногда суета заставляет нас стесняться разговоров о долге. О нем говорят в залах, где наши голоса и для нас самих становятся немного чужими. А ведь мы не на трибуне. Нам высокие слова подчас кажутся неприличными, ведь сын и без клятвы должен быть верен своей матери! Увлечение подобными разговорами перед своими может вызвать подозрение в корысти…
Мы здесь на рубеже. И по ту сторону борозды есть вооруженные люди. Они так близко от нас, что я почти физически ощущаю их присутствие. Даже если бы не было ничего другого, их присутствия достаточно для того, чтобы понять, зачем мы здесь. Может быть, для офицера-пограничника это не очень естественно, но я чувствовал бы себя крайне плохо, если бы перестал мечтать, перестал удивляться, если бы ненависть заледенила мой порыв к общению. Если, если… Но на этой полосе соприкасаются два взаимно противоположных полюса. От такого соприкосновения общения не получается, лишь иногда гремят заряженные стволы.
