На заставе художник-самоучка нарисовал когда-то пограничника с собакой, а позади них — заводы, пашни, тракторы и трубы. Изрисовал всю стену, а вот для мостов и источников около Горского родника места не осталось. Пьем воду из них, а на картине их нет!..
Да, страну, подданные которой оставляют всю свою работу, чтобы строить чешмы и мосты для других, есть за что любить, есть от чего защищать!..
Вот мы и добрались до вещественного смысла нашего призвания. Тридцать смертей спрятались в автоматном диске и спусковой крючок будет нажат, когда нет другого выхода!
Здесь нет длинных улиц с неоновой рекламой и тротуаром, выложенным плитами. Нет выбора, по какому из тротуаров пройти…
Все зависит от того, как воспринимать этот мир!
Вечером лейтенант Кубратов достает из своего письменного стола грампластинки, включает радиоусилитель и начинает их проигрывать. Звучат бузуки — голос Теодоракиса льется из самого его сердца. По спине ползут мурашки.
Каждая остановка — мука! Нет причины, а нам становится грустно. Странно на болгарской южной заставе слышать игру бузук, наполненный тоской голос Теодоракиса…
Я и не заметил, как конь поднял меня на вершину. Даже не успел почувствовать запаха казарм заставы. Видно, запах этот во мне, а я и не замечаю его. Одна «мини-юбка» из столицы сказала моему товарищу, что от него пахнет конюшней. Юноша залился краской, спутался в танце и не догадался спросить, была ли эта соплюшка вообще когда-нибудь в конюшне. Когда он вспомнил об этом — опять покраснел.
Некоторые теряют стыд, считают, что единственная наша участь — жить на Ломской вершине, в пустыне Кушлы…
Майор Вангелов уже лет десять кочует со своей женой по заставам… Когда на заставе появлялись люди в гражданском, мальчишка моего предшественника прятался от них.
Лейтенант Кубратов привез свою жену на коне. Молоденькая, похожая на гимназистку. Они были счастливы, глаза их еще застилал свадебный туман, а мне почему-то стало тоскливо…
Жены их здесь рожают, стирают пеленки и просыпаются в тревоге, когда гремят выстрелы, и мужья их спешат к приграничному перевалу. Жены эти просыпаются в ожидании, что лизнет их ноздри запах конюшни и оружейной смазки. Для них этот запах счастливый, он делает жизнь их реальной…
Когда у нас пусто на душе, мы, не спрашивая себя зачем, идем к семейным. Там краснеет дверца печки, позвякивает от пара крышка кастрюли, накрахмаленные салфетки возвращают нам милый сердцу далекий дом…
Скоро зарядят дожди, затянется тучами небо. Только на юге, где-то над морем, будет светиться белая трещина.
Пионеры забудут нас до самой весны. Солдаты не станут скоблить свои бороды до синевы, потому что забудет про нас и танцующий комсомол…
Не забудут нас только те, кто попытается пройти через заставу незамеченным.
Неприятно, некрасиво связывать руки человеку, но это неизбежно. Это все-таки счастливый исход, но есть ведь и другие… Когда камни лопаются от мороза, когда дни напролет ищешь прерванный след, единственное, что легко сделать, — нажать на спусковой крючок…
Закончился ужин, выключен телевизор. Пульсирует только зеленый глазок аппаратуры. Кто спит, кто бодрствует.
У молодых людей короткий, здоровый сон. Спят как праведники, без сновидений. Придавливает их усталость, укачивает их темная колыбель, и пробуждаются они только на рассвете, в сумеречной синеве.
Ушло лето. Но придет новое! Дай бог дождаться его нам вместе, как сейчас.
Иней Ломской вершины серебрит мне виски. Текут годы, проходят… В канцеляриях учитывают наш стаж работы. Какое безликое слово! Можно ли так называть время, прожитое с тридцатью смертями в автоматном диске на рубеже, которого коснулся свет новой жизни…
По утрам плац казармы покрывается инеем. По навозной куче прыгают воробьи. Из глубины конюшни доносятся крики конюхов. Воздух стынет от мороза — этот мороз я ощущаю всеми клетками тела. Своим дыханием я растапливаю иней на оконном стекле: мое окно в мир — это маленький кружок на стекле, отогретый моим дыханием. После утреннего сигнала горниста воздух продолжает звенеть, пока топот множества сапог не заглушит этого звона.
Каждое утро я дожидаюсь появления своего отца. Он выходит из небольшого кирпичного строения, превращенного в арестантскую. Отец поправляет рукой соскользнувшее с плеча пальто и спускается, слегка сгорбившись, по цементным ступенькам лестницы. За ним следует безбородый и безусый солдатик с заряженной винтовкой. Холодно блестит привинченный штык.
Они проходят около казарменной пекарни и поворачивают к туалетам. Что-то вдруг сжимает мне горло.
Это повторяется каждое утро. Я сам себе причиняю боль, чтобы скрыть страдания, которые мне причиняют другие. Солдат, который стоит у двери, наблюдает за мной. Он перекладывает карабин в другую руку и спрашивает:
— Что, батьку увидел, учитель?..
По ночам отца бьют. Иногда мне даже будто слышится, как он мычит, чтобы не застонать. Тогда я беззвучно плачу.
Часовой кашляет, чтобы напомнить мне о своем присутствии. Потом говорит себе под нос:
— И чего тебе надо было?
