Ты все прекрасно понимаешь. И про то, что тебе тридцать пять, а ему каких-то дурацких двадцать семь. И про то, что, в конце-концов, где-то там это может быть вообще не разница. И про то, что он привык смотреть свысока на орущую толпу, на тех, кто с ума сходит по его голосу, по его длинной тощей фигуре, что будто вся сплошь одна изломанная прямая. И про то, что ты – это просто ты, та, что с четвертого захода не может взять у него это несчастное интервью. И про то, что тебе в твоем возрасте просто не пристало вот так дергаться и сходить с ума. Понимаешь – и ничегошеньки не можешь с собой поделать.
Ты хорошо помнишь эти лестницы, каждую щербинку на мозаичном полу найдешь даже с закрытыми глазами. Твое сердце уже выпрыгивало из груди – и на первом, и на четвертом этажах. И в дверях парадной. И на пути обратно в редакцию.
Ты не справлялась – надо в конце-то концов это признать. Ты тормозила – оттягивая неизбежное и вообще, ставя под сомнение свою профессиональную пригодность. И ты собираешься сделать это снова. И уже ищешь оправдание. Пятое по счету. В первый раз оно было о том, что Билл Мартинсон, инфернальная рок-звезда и кумир тысяч и тысяч визжащих девчонок, сам не велел тебя пускать. Слабенько – и, к твоему стыду, отец лично связался с помощницей «охреневшего в концы мальчишки». Никакого пиетета – и в трубку оралось то же самое, на очень ломанном английском. Ты молилась, чтобы Йоланда – «для друзей просто Йолка» – плохо поняла, чего от нее хотят. Во второй и четвертый: лило как из ведра, ветер гнул кроны деревьев – шеф выдал тебе гигантский зонт, ярко-желтые калоши, но глянув в окно, отправил все-таки домой. Оба раза. В третий раз ты сама сказалась больной. И опять к своему стыду, ты понимаешь, что, если бы в редакции был другой шеф – тебя бы просто попросили за дверь, даже не спрашивая ни о чем. И что отец в этой ситуации только за этим и нужен – чтоб ты хоть как-то доказала себе, что можешь. Но сегодня и с этим острым чувством стыда и никчемности надо закончить.
Ты стоишь, глупо, как тебе кажется, разглядывая свое отражение в стекле входных дверей. У отражения совершенно бледная кожа и огромные глаза. «Ну не съест же он меня», говоришь себе под нос. Тонкий, гадкий голосок, поселившийся в твоей голове в первый же твой приход сюда, тот, что заставлял пулей мчаться по лестнице, не замечая ни бликов от витражей, ни кованых перил, ни самой себя во всем этом мрачном великолепии «ар нуво» – этот самый, мерзкий голосок отвечает: «Съест!». И ты даже знаешь, в чем причина такой его безапелляционности.
Ты видела его только раз – того, кому прозвище "мальчик с каменным сердцем" пошло, как никому другому – и запомнила только то, как он поимел толпу, ревущую где-то там у сцены. Поимел своим голосом, абсолютно, законченно и плотоядно, высасывая из тысячи глоток весь воздух даже не напрягаясь, будто проходил мимо. Ты отлично помнишь и алые его губы, как будто искусанные, припухшие от невидимых поцелуев. Туда же, в копилку самых острых воспоминаний – его пустые глаза, подведенные черным. Туда же и то, что весь он был в черном. Как ворон. Как демон.
Ты поднимаешь взгляд. И видишь только взмах широких черных крыльев где-то над фигурной крышей. Ты делаешь шаг.
По холлу, переставляя ноги ровно в таких же изодранных кедах, как и у тебя, вышагивает Йолка. Она хмурится – и ты знаешь, ты чувствуешь, уже от одного этого взгляда, что будет буря. Ты кутаешься в свой палантин, а по лодыжкам, с дуру конечно же оголенным, проходится поток сырого, полного дождем ветра.
Выуживаешь руку из плотной ткани – и машешь Йолке. Та бормочет себе под нос что-то, что вербально можно идентифицировать и как отборный мат, и как облегченное «ну наконец-то». Ты не хочешь вникать в подробности – у тебя просто нет сил на это.
Йолка цепляется за тебя и буквально буксирует к лестнице. Ваши подошвы выстукивают по мозаичному полу какой-то бешеный ритм: твой – рваный и неустойчивый, ее – радостный и наоборот четкий. Она что-то говорит, пока тащит тебя к двери номера. Ей действительно хватает духу вот так бодро шагать и не замолкать ни на секунду. Она тараторит, что-то про то, что Билл не в духе и вообще запретил ей – а она, между прочим чуть ли не единственная из его помощников, кто терпит все его «закидоны» – являться пред его ясны очи без горе репортера в твоем лице. Ты молча киваешь и выдавливаешь из себя слабую улыбку. Кожа на твоих лодыжках, по ощущениям, просто покрывается инеем. Ты ругаешь саму себя, присаживаясь на корточки и натягивая носки повыше. Прямо у двери в его номер. В эту же минуту, буквально за какое-то сложно сочиненное мгновение, перед твоим взглядом появляются ноги, затянутые в серую ткань джинсов. Ты тяжело, и как тебе самой кажется в упавшем вдруг на тебя жаре, оглушающе громко сглатываешь. Широкая ладонь с тонкими, скульптурно выточенными пальцами, раскрывается перед твоим лицом. Предложение настолько очевидно, что ты вспыхиваешь еще явственнее. Ты бурчишь, что «спасибо, я сама в состоянии» и поднимаешься. Чтоб наткнуться на взгляд цвета серверного моря.
