Нет, на его лице нет и следа того готичного раскраса. Ты с удивлением обнаруживаешь, насколько нежна его кожа без всех этих сценических ухищрений. И насколько он изменился с того раза, что ты видела его. Тогда, на сцене клуба, в Хельсинки, он был тонок, изящен и, очень-очень юн. Нет, изящность никуда не делась. Но добавилось к ней то, от чего что-то внутри тебя делает сальто-мортале и падает вниз. Может это из-за сильной линии его плеч или мышц, что перекатываются под кожей, когда он указывает тебе на банкетку у кровати. А может это его твердая поступь и уверенные движения? Ответа ты не находишь.
Он усаживается в глубокое кресло напротив окна, картинно вытягивает длинные ноги, откидывается назад. И молчит. Ты тоже не произносишь ни слова, просто не решаясь приступить к тому, за чем сюда пришла. Зачем-то в твоей памяти всплывает тот самый концерт. И то, что Билл, по сути, тогда еще сопляк из сопляков, держал и сцену, и зал одной своей энергией. Весь он был тогда – один сплошной вызов. Пальцы, что сжимали стойку микрофона, были унизаны кольцами, ногти, короткие, искусанные – покрыты истрескавшимся черным лаком. Узкие брюки и строгая рубашка никак не сочетались с этим – и вызывали чувство острого и какого-то бередящего душу дисбаланса. Как и голос, и те слова, что звучали. Лицо ангела – подумала тогда ты – и голос, низкий, с придыханием выплескивающий слова, которые затрагивали какие-то странные, глубоко запрятанные инстинкты.
У него и сейчас лицо ангела – замечаешь, как-то совсем не к месту ты – и ни следа порочности, темной и тягучей, в глазах, в спокойном, и каком-то даже пустом взгляде.
– Начнем? – произносит Билл так просто, как будто ничего и никогда не было в нем такого, от чего и для чего добрая половина фанаток в том клубе срывала и бросала на сцену трусики, а также прочие части белья и собственной одежды.
– Да, конечно, – ты с минуту роешься в сумке, когда слышишь, как вибрирует твой телефон.
На экране высвечивается «папенька» и ты вынуждена ответить. Извинившись, выходишь в коридор и, уже почти закрыв за собой дверь, замечаешь, что Билл исподлобья смотрит тебе в след. Ты ловишь себя на том, что тебе, как и тем девчонкам, непременно хочется так же бездумно выпрыгнуть из исподнего под взглядом этих холодных глаз.
Приведя сбившееся в мгновение дыхание, ты жмешь «принять вызов» и, слегка еще задыхаясь, отвечаешь на звонок.
– Ты дошла, дочь моя? – интересуются на том конце.
– Да, конечно – тверже, чем хотелось бы отвечаешь ты, пиная носком кеды палас.
– Хорошо, – удовлетворенно, не замечая твоего тона, отзывается трубка, – Как закончишь, отзвонись. Можешь прямо в редакцию. Я сегодня допоздна тут. Если будет настроение, то и материал можешь сразу завезти.
– Конечно, пап.
Ты жмешь отбой и еще раз делаешь глубокий вдох-выдох. Тебе сразу хочется перезвонить отцу, чтобы просто поделиться своими страхами, но ты понимаешь – ничем он тебе сейчас не поможет. Ты думаешь, что он хотя бы мог снять с тебя это интервью. Усмехаешься: понятия «папа» и «облегчить тебе жизнь» никогда не были совместимы и вряд ли уже будут.
Ты обдумываешь все, что собираешься сказать Биллу. Но что бы ты сейчас не говорила – ты на все сто уверенна, что добром сегодняшнее интервью не кончится.
Ты отчеканиваешь вопросы, дублируешь текст в блокнот – не потому что не доверяешь технике. Ей ты доверяешь – себе нет. И строчишь ответы Билла ты только для того, чтоб не видеть его лица, его припухших, будто искусанных плотоядными поцелуями, ярких губ, не видеть его глаз, хранящих в себе штормы и грозы, не видеть – и не гореть глубоко внутри шаровыми молниями.
– Ваши тексты несут в себе явное влияние скандинавской мифологии. В одной из ваших песен есть такие слова…
Не ожидая от самой себя, ты начинаешь тихонько напевать: про юношу, который просит любви у девы-валькирии, просит – и добивается, а валькирия, нарушив обет, падает с неба, теряет свое бессмертие и разбивается.
– В итоге ни любви, ни валькирии, – подводишь итог ты, – Так в чем же смысл?
Ты хотела задать совершенно другой вопрос, о том, откуда такие мифологические мотивы и не переживал ли сам Билл нечто подобное. Но тебя ведет, отчаянно ведет на какую-то неуютную, темную сторону. Тебе хочется рассуждать об Эросе и Танатосе, и о том, как насколько крепко они переплетены. И когда ты слышишь отголосок своих мыслей в том, что отвечает тебе Билл, когда понимаешь, что он рассуждает о том же, своим глубоким голосом, его модуляциями добавляя нечто сакральное каждому своему слову, ты поднимаешь взгляд от страниц блокнота и от своих рук.
Он смотрит на тебя. Он выпрямился, вся его ленность, его эти ноги, вальяжно вытянутые в твою сторону, руки, расслабленно лежащие на подлокотнике – все исчезает. Шторм, так долго хранимый под почти опущенными веками, рвется наружу.
– Когда любовь и смерть переплетаются в объятьях, когда силы дающие и забирающие сходятся на поле битвы, на белых ее простынях, когда ты падаешь, рассыпаясь, как тебе кажется, на атомы – ты рождаешься по-настоящему.
