Теранезия полностью

По выходным были пикники. Кит взял его на фестиваль, где показывали фильм под названием «Четыреста ударов». Прабир согласился, в предвкушении новых ощущений от целлулоидных технологий, с их огромной картинкой и полным людей залом. Хотя, как он помнил, в Калькутте было полно кинотеатров, он никогда не бывал ни в одном из них — родители предпочитали брать фильмы в прокате, а он был слишком мал, чтобы пойти самому.

— И что ты думаешь? — спросил Кит, когда они через фойе к выходу. Он начал говорить о предстоящем просмотре за несколько недель; вероятно это был его самый любимый фильм всех времен.

— Я думаю, — ответил Прабир, — что об этом изнеженном сопляке заботились намного лучше, чем он этого заслуживал.

Кит был шокирован.

— Ты знаешь, что автобиографический фильм?! Ты же говоришь о Трюффо!

Прабир обдумал поступившую информацию.

— Тогда, вероятно, он был слишком мягок по отношению к себе. В действительности он, наверное, еще более глуп и эгоистичен.

У Амиты вкусы были другие: она повела его на БегущегоПоЛезвию™ НаЛьду™ с МузыкойВСтиле™ Гилберта-и-Салливана™. Он слышал, что шоу родилось давно из весьма неплохого научно-фантастического романа, но этому не осталось никаких доказательств среди тумана, лазерных лучей и черных резиновых костюмов. В перерыве бестелесный голос, называвший себя «Радио КТДЖИР», что-то кудахтал о сексе с инвалидами. Макдональдс в фойе предлагал бесплатную одноразовую карточку памяти с бесплатной игрой/саундтреком/романом с каждым напитком МакЛезвие™, который оказался пенистой розовой субстанцией, похожей на сжиженный стирофом. Хуже всего было то, что следующие недель шесть Амита постоянно напевала «Я лучшая модель современного мутировавшего репликанта».

К концу третьего месяца их пребывания в Торонто, уклад жизни заметно изменился, как будто было решено, что их адаптационный период закончился. Амита начала устраивать вечеринки, на которых представляла своих приемных детей друзьям. Гости сюсюкали с Мадхузре и вручали Прабиру телефонные карты со встроенным в чип сайтом Диора.

Знакомства Кита и Амиты распространялись на людей практически всех профессий, но что удивительно — у них у всех было нечто общее. Арун был лектором, писателем, редактором, социальным комментатором и поэтом. Бернис была скульптором, артисткой, политической активисткой и поэтом. Денис был консультантом по мультимедиа, рекламным копирайтером, продюсером… и поэтом. Как-то вечером Прабир пересмотрел все визитные карточки, чтобы проверить не упустил ли он что-то, но исключений не было. Дантист, и поэт. Актер, и поэт. Архитектор, и поэт. Бухгалтер, и поэт.

К счастью, никто из посетителей в разговоре с ним не затрагивал тему войны, правда из-за этого у них не оставалось выбора, кроме как расспрашивать о школе. К ужасу Прабира, признание в том, что его любимыми предметами являются естествознание и математика, почти безошибочно включало поток излияний, в которых его non sequiturs[10] сравнивали с известным индийским математиком Рамануджаном. Неужели они все не понимают, что он уже достаточно взрослый для заигрываний вроде «А ты, когда вырастешь, станешь космонавтом?» И почему они всегда ссылаются на Рамануджана? Почему не Бозе или Чандрасекар, почему не Салам или Аштекар, почему, в конце концов (что за глупая идея!) не кто-нибудь из Китая, Европы или Америки? В итоге Прабир выяснил таки причину: байопик Оливера Стоуна, вышедший в 2010. Амита взяла для него фильм в прокате. История перемежалась залитыми звуками ситара галлюциногенными визитами индуистских божеств, приносящими шпаргалки попавшему в бедственное положение молодому математику. В конце Рамануджан отправляется со своего смертного одра в пустыню, заполненную змеями, кусающими себя за хвост с целью изобразить символ бесконечности.

В мире были вещи и похуже, чем находиться под опекой И Поэтов. Прабир знал, что его положение было в тысячи раз лучше, чем у большинства сирот войны — а если этот факт ускользал от его внимания, то по ТВ показывали достаточно много мучительных кадров из Ачех или Ириан-Джая, чтобы ткнуть его носом. Бои закончились, лидеры переворота свергнуты и пять провинций получили независимость, но десять миллионов человек по всему архипелагу голодали. Он не лишился ничего — спас единственное, что никто не смог бы вернуть. Амита не только кормила, одевала и обеспечивала их жильем, она дарила Мадхузре бесконечную привязанность и сделала бы то же самое для Прабира, если бы тот не оттолкнул ее. Прабир заметил, что стал почти стыдиться своего неуважения к ней и начал подозревать, что его страх за Мадхузре был необоснованным. Амита не пыталась промыть ей мозги своими эксцентричными теориями и, возможно, Мадхузре, будучи оставлена в покое, смогла бы составить собственное мнение.

Может Амита и вправду безобидна.