— Мы с ним сами занимались ремонтом в доме, — говорю я. — Да вы сами это видели. Сигурд был в этом деле командиром, а я — рядовым. Я была нетерпелива, мне казалось, что ремонт продвигается слишком медленно. А ему казалось, что моя частная практика приносит слишком мало денег, что у меня слишком мало пациентов, слишком низкий оборот. Такие вот дела.
Гюндерсен задумчиво кивает.
— Кому принадлежит дом?
— Нам обоим совместно. То есть в этом доме росла моя свекровь. Когда умер ее отец, она перевела дом на Сигурда. Брату Сигурда перешла дача, и он, когда подойдет время, унаследует дом на Рёа, раз уж нам достался этот.
— Но теперь он ваш, — тихо говорит Гюндерсен, обращаясь к кончикам своих кроссовок.
— Да, — говорю я, вспоминая наш с Анникой вчерашний разговор, — полагаю, что так. Но ведь, наверное, Маргрете наследует часть доли Сигурда?
— Ваша свекровь? Н-ну-у… Возможно, незначительную часть. Но она не может выставить вас из дома.
— Как бы то ни было, здесь прошло детство Маргрете. Дом достался ей по наследству, а она перевела его на нас, чтобы у нас было собственное жилье.
— Широкий жест, — говорит Гюндерсен. — Каковы тут цены на недвижимость? Отдельный дом вроде этого сколько стоит? Десять миллионов? Пятнадцать?
Тяжело дышать; это стресс, вызванный его напористостью. Если я чему и научилась, работая с психопатами, так это обращать внимание на собственные реакции. В психологии это называется контрпереносом. Хорошие психотерапевты умеют активно использовать его в терапии. Если поведение пациента вызывает в тебе злость, жалость или отчаяние, то это показывает,
Сделать глубокий вдох, начать сначала. Этому я тоже научилась в работе с молодыми психопатами. Втягиваю воздух медленно и глубоко. Я спокойна. Я справлюсь. Я умею интерпретировать и парировать.
— Гюндерсен, — говорю я ему, — у меня впечатление, что вы пытаетесь что-то до меня донести. Не можете просто объяснить, что вы имеете в виду?
Но Гюндерсен не пациент, и у нас не сеанс терапии, где требуется поработать над его поведением и защитными реакциями.
— С точки зрения финансов, в браке с Сигурдом вы выиграли, — говорит он и пристально смотрит мне в глаза.
Не отводя взгляд, я отвечаю:
— За последние дни я потеряла неизмеримо больше. Неужели вы не понимаете, что я легко отдала бы этот дом и этот кошмарный ремонт, если б это могло вернуть мне Сигурда?
Гюндерсен пожимает плечами.
— Я просто констатирую факт, — говорит он.
— Вы думаете, я могла бы убить Сигурда ради дома?
— Люди убивали своих супругов и ради меньшего.
— Так вот, — говорю я. — Я любила Сигурда. И ни за что на свете не убила бы его. Я никого не могла бы убить. Но я правильно понимаю, что говорить вам это не имеет смысла?
Гюндерсен снова пожимает плечами.
— Так, хорошо, — говорит он, — финансы и жилье. Другие поводы для ссор?
Я ненадолго задумываюсь: когда жили в Турсхове, мы планировали завести ребенка, но прекратили попытки, переехав сюда. Мы подняли эту тему один-единственный раз и больше никогда ее не касались. Это не было ссорой. Но определенные сомнения у меня возникали.
— Нет, — говорю я.
Он слегка подается вперед.
— Вы что-то вспомнили, Сара? Так скажите же! Я сам был женат, знаю, как оно бывает в браке.
— Нет. Мы вообще ссорились крайне редко.
— Ясно, — произносит Гюндерсен, оглядывая мой кабинет: одну стену, другую. — Но меня несколько беспокоит еще одна вещь. Насколько я понимаю, в определенный момент в ваши отношения было вовлечено еще одно лицо. С вашей стороны. Некоторое нарушение обязательств, так сказать. Пару лет назад.
Я моргаю глазами. Какое еще нарушение обязательств?
— Что вы имеете в виду? — спрашиваю.
— Я имею в виду следующее: это правда или нет, что два-три года назад вы состояли во внебрачной связи?
В комнате повисает томительная тишина; я пытаюсь перевести дыхание. Кто-то донес. Не думаю, что Сигурд трепался об этом; но, возможно, открылся Томасу и Яну-Эрику. Томас, наверное, рассказал Юлии, и в таком случае об этом наверняка знают многие. Ее, конечно, слишком взволновала такая тайна, чтобы не разболтать о ней. Да, точно, без Юлии не обошлось.
— Правда, — говорю я, глядя на свернутое одеяло в углу — жалкие остатки моего лежбища. — У нас с Сигурдом был сложный период. Я совершила глупость в один-единственный, отдельно взятый вечер. Он проведал об этом. Рассердился. Я думала, он уйдет от меня, но потом, примерно через месяц, решил меня простить.
— Такое нелегко простить, — говорит Гюндерсен.
