Теперь они оба поднимаются по лестнице: Гюндерсен впереди, перешагивает через ступеньки. Так и брызжет энергией. Анника следом: настороженна, брови насуплены, глаза вперены в его спину. Всем своим существом дает ему понять, что она начеку и нахрапом он ничего не добьется. Гюндерсен здоровается, присаживается рядом со мной к кухонному столу и замолкает.
— Как продвигается дело? — спрашиваю я.
— Продвигается помаленьку, — отвечает он.
Глядит прямо перед собой, вроде бы в задумчивости, что никак не согласуется с его энергичным вторжением, потом говорит:
— Так как вы провели остаток тех выходных, Сара? Съездили на тренировку, вернулись домой, выпили вина и стерли то сообщение, а потом легли спать. Правильно?
— Да.
— А что было потом?
Я собираюсь с мыслями.
— На следующий день я проснулась. Пришла Юлия, это девушка Томаса, он друг Сигурда. Наверное, она хотела проверить, всё ли со мной в порядке. Не знаю. Мы… Да. Она заглянула ненадолго.
Если придется подробно рассказать Гюндерсену о том, как я встретила Юлию, думаю, впечатление у него сложится не в мою пользу. Конечно, к делу это не относится, поскольку невозможно представить себе, чтобы Юлия стреляла Сигурду в спину. Однако рассказать, что я повздорила с девушкой друга Сигурда… После того как стерла его сообщение… Да уж.
Непохоже, однако, чтобы Гюндерсена это заинтересовало. Он говорит:
— Да? О’кей, и что дальше?
— Я пошла на метро и поехала в город. Вышла на «Майорстюа», погуляла там, потом поехала к Аннике в Нордстранд. У нее… Я рассказала ей, что случилось, и она отвезла меня в управление полиции заявить о пропаже Сигурда. А, вот еще: утром я позвонила в полицию, хотела заявить о его пропаже, а ваша сотрудница сказала мне, что лучше подождать с этим. Во всяком случае, пока не пройдет двадцать четыре часа.
— А потом?
— Потом мы вернулись в Нордстранд, и я заночевала у Анники.
— Это так, — говорит моя сестра. Она широко расставила ноги и сложила руки крест-накрест на груди, как делают охранники в форме и ботинках из кожи.
— Когда вы вернулись сюда?
— В воскресенье, ближе к вечеру. Днем побыла еще немного у Анники, потом поехала домой.
— О’кей.
Гюндерсен все еще раздумывает, барабанит пальцами по столешнице, и я, взглянув на Аннику, поворачиваюсь к нему.
— А что?
— Рутинный вопрос. Как там это было, с телефоном-то? Вы мне говорили вроде, что звонили ему?
— Да. Всё время, пока у него телефон не сел.
— Так, а когда это было?
— Я звонила ему в субботу утром. Когда Юлия была здесь. Тогда все звонки шли прямо на голосовую почту: гудки, гудки, а потом: «Абонент, которому вы звоните, недоступен»… что-то в этом духе.
Гюндерсен кивает.
— Видите ли, Сара, мы нашли телефон Сигурда.
— Да вы что? — Мы с Анникой не сводим с него глаз.
— Да, — спокойно говорит полицейский. — В саду валялся.
— Как? — говорю я. — Здесь? В нашем саду?
— Да. Фредли нашла его днем.
На мгновение воцаряется тишина. Я смотрю в окно — туман, смеркается — и вспоминаю, как звонила ему последний раз, из спальни, пока в гостиной топталась Юлия. Вспоминаю шаги на чердаке прошлой ночью, распахнутую входную дверь…
В четверг вечером Сигурд сказал мне, что хочет быть у Томаса в половине седьмого утра, чтобы пораньше добраться до места и кататься целый день. Я столько раз возвращалась к этому короткому разговору, что разница между тем, что он сказал, и тем, что, как мне кажется теперь, он сказал, начинает стираться. Могу ли я быть стопроцентно уверенной, что разговор, каким я его помню, протекал именно так? Да, я всегда могла положиться на свою память. Но, например, мог ли он иметь в виду половину седьмого вечера — а я подумала, что он говорит о половине седьмого утра, и это отложилось у меня в памяти? Или вот еще: точно ли, однозначно ли он говорил, что собирается заехать за Томасом? Могу ли я теперь быть уверена, что поняла его правильно? Что я ничего не путаю из-за того, что узнала уже после этого разговора? Не могла я, бесконечно перебирая этот разговор в памяти, раз от разу вспоминать что-то иначе, не замечая этого, и со временем изменений накопилось много? Не видоизменяла ли я разговор, сама того не сознавая?
Не глядя на Гюндерсена, я спрашиваю:
— Что там с заключением от судебной медицины?
— Да, это как раз второе, о чем я собирался сказать, — говорит Гюндерсен. Заключение у нас. Он был убит в пятницу. Причина смерти — огнестрельные ранения. Убитый — Сигурд, никакого сомнения.
Я вспоминаю пятницу, его телефон, в котором раздавались бесконечные гудки. Сообщение: «Привет, любимая. Уже на даче». Тубус, занавески, ковшики.
— Можно мне его увидеть? — спрашиваю я.
— Тело?
— Сигурда. Я могу его увидеть?
— Прошло уже несколько дней. Я бы не советовал.
— Но можно мне?…
Гюндерсен пожимает плечами.
— Я не могу вам запретить; разумеется, можно. Но, как я уже сказал, он умер несколько дней назад. Процесс разложения идет быстро.
— Я хочу видеть его. Как можно скорее.
— Ой, Сара… — произносит Анника. Но не возражает.
— В таком случае, — говорит Гюндерсен, — я рекомендовал бы устроить это уже сегодня вечером.
