Я едва дышу, возвращаясь за ней в гостиную. Наверное, раз уж я здесь, нужно было вытянуть из нее больше, но нервы у меня на пределе, притворяться нет мочи. К счастью, она отпустила мои руки; дрожат они так, что видно невооруженным глазом. Единственное, чего я хочу, — это поскорее убраться отсюда. Но хозяйка не сворачивает на кухню, как я надеялась, когда мы шли назад по темному коридору. Она проходит в гостиную. Я безвольно плетусь за ней, втягиваю воздух в легкие, и они наполняются сладковатым пряным дымом, окутывающим всю мебель. Ничего не говоря, фру Аткинсон идет к столу, открывает футляр, куда она убрала мундштук из Парижа, и достает новую сигарету. Я устремляю взгляд на висящий на стене фотопортрет строгого господина в форме; дыши, приказываю я себе, дыши. С неумело намалеванной картины смотрят дети в матросках, мальчик и девочка, оба светловолосые и голубоглазые. О мою ногу снова трется тот же кот. Я снова взглядываю на мужчину в форме. На лацкане у него угадывается свастика.
— Вы, кажется, удивлены, — говорит хозяйка.
Она опять села, сидит и курит. Я молчу. Тиара съехала ей на лоб. Фру Аткинсон закрепила ее на волосах, но волосы такие жиденькие, косицами. На скрюченных пальцах золотые перстни.
— Полицейские тоже удивились, — говорит она. — Вот как, надо же; значит, Сигурд Торп говорил, что приходил сюда всю зиму… Он подготовил свои чертежи за месяц. Последний раз я его видела в ноябре.
Я в состоянии только кивнуть. Чуть дальше, возле стеллажа, висит еще одно фото, более давнее; на нем другой мужчина, в другой форме. Я не хочу его разглядывать, не хочу знать, на какой войне он сражался.
— Сигурд умер, — говорит хозяйка. — Так сказали полицейские.
— Да, — говорю я.
— Вы не ассистентка ему.
— Я его жена.
— А, вот так…
Она несколько раз кивает, раскачивая головой.
— Мой муж уходил в море на несколько месяцев сряду. Я никогда не знала, где он. Не знала даже, вернется ли он.
Наступает тишина. Рядом с еще одним мужчиной в форме висит кортик. Лезвие ржавое, в черных пятнах. Фру Аткинсон курит, закрыв глаза. Вдруг рядом с креслом бьют часы, спрятанные под стеклянным колпаком; она поднимается и говорит:
— Пойду принесу чай. Вы, наверное, с сахаром пьете?
Подойдя к портьере, оборачивается. Вновь окидывает меня взглядом, и ее больные голубые глаза смотрят чуть ли не дружелюбно.
— Вы, похоже, такая милая девушка, — говорит она. — Сигурд Торп был не подарок. Для вас даже лучше, что он умер.
Мы стоим молча и смотрим друг на друга; в глазах фру Аткинсон выражение полнейшего безумия — такие они круглые, такие пронзительные… Ее улыбка с ними не вяжется. Я молчу. Внезапно она отворачивается и уходит. Выпускает портьеру из рук и исчезает. Прислушиваясь к звяканью посуды на кухне, я крадусь к выходу, отпираю дверь и пулей выскакиваю в подъезд. Стараясь не шуметь, закрываю за собой дверь и бросаюсь бегом вон из подъезда, из подворотни. Несусь по улице во весь дух той же дорогой, что пришла. Чуть притормаживаю лишь в нескольких кварталах оттуда.
