На конторке раскрыта большая книга в толстой картонной обложке и с черными глянцевыми страницами, на которые наклеены вырезки из газет. Это папин архив. Он каталогизирует всю свою опубликованную продукцию, будь то научные статьи в журналах по специальности или заметки в газетах. Сейчас книга открыта потому, полагаю я, что в нее недавно вклеили статью из какого-то специального журнала. Подзаголовок гласит: «Время и общество». Уж не знаю, что это за журнал, но его тексты обычно принимают к печати или полемически настроенные, или малотиражные издания. Статья называется «Десять улучшений, ожидающих Норвегию, если бы она полностью признала шариат». Я листаю страницы архивной книги. Тут много цветастых страниц из журналов. Если папина статья выходила на развороте, он вставлял ее в книгу таким же образом: две страницы вклеены так близко к сгибу, что выглядят как одна целая. Поневоле растрогаешься, видя, как он старался: как ровно вырезал, аккуратно вклеивал… Клей нигде не вылезает за край вырезок, ни одна страничка не покоробилась. Многого из написанного им я не понимаю: параграф такой-то и такой-то в свете теории такого-то и такого-то теоретика. Но время от времени натыкаешься на бомбу. «Наказание как мера против злоупотребления социальными пособиями». «Права человека — угроза чувству социальной справедливости?» Я редко читаю его писанину — может быть, потому, что Анника одно время читала ее, и заканчивалось это тем, что во время семейных трапез она возмущенно накидывалась на папу или в ярости выскакивала из-за стола. Анника нападала; папа, бесподобный демагог, неколебимо стоял на своем. Бабушка, если она при этом присутствовала, выступала в роли мирового посредника. «Вегар любит провоцировать, но скорее для красного словца», — говорила она.
Я ей верила. И верю по-прежнему. Папин конек — следовать логике до победного конца, без оглядки на этику. Принятую в обществе мораль он отбрасывает и ведет масштабный анализ соотношения между ценой и пользой, в который подмешана капелька его собственной философии жизни — неподражаемой смеси из Чарльза Дарвина, Джона Стюарта Милла, Пера Фюгелли и «Rage Against the Machine», настоянной на ошеломляющем утилитаризме собственного изобретения. Подается это нежнейшим голосом и с наивным взглядом: разве не лучше, если невинно осужденный отсидит долгий срок, чем если виновный останется на свободе и причинит страдания десяти невинным?
— Нет, не лучше! — крикнула бы Анника, когда ей было пятнадцать, двадцать или двадцать пять лет. — Государство не может наказывать людей, которые не сделали ничего плохого, это злоупотребление!
— Ну что ты, Анника, милая моя, — сказал бы папа своим самым дружелюбным, самым невинным тоном, — разве мы, как общество, не должны выбирать такие решения, которые позволят максимально снизить совокупную сумму страданий? Это же логично?
— Вегару нравится сотрясать общепринятые устои, — сказала бы бабушка, — но давайте не будем об этом.
Разумеется, в каждом случае права была Анника. Разумеется, нельзя приговаривать людей, совершивших мелкий проступок, к суровому наказанию. Разумеется, нельзя пороть преступников плетью или наказывать одного за прегрешения другого. Но мне страшно хотелось верить в то, что бабушка права. «Давайте не будем об этом».
Я пролистываю книгу дальше. Сколько же времени папа потратил на то, чтобы архивировать свое бумаготворчество… Представляю себе, как он сидел здесь еще до того, как я родилась. Как мама сидела в гостиной или, может быть, здесь, в одном из кресел, и вязала крючком покрывало для меня, а он в это время аккуратненько накладывал смазанную тончайшим слоем клея вырезку на страницу архивной книги, сосредоточившись на том, чтобы листочек лег под нужным углом, а потом осторожно проводил по нему ладонью, чтобы тот как следует пристал. Наверное, мои родители поглядывали друг на друга. Наверное, папа смущенно улыбался, стесняясь того, что его застигли за соблюдением ритуала, и может быть, мама поддразнивала его или просто посмеивалась и думала про себя: «Ох уж этот Вегар со своим архивом…»
