Я сделаю что угодно, лишь бы моя мама была жива.Что угодно, включая попросить Йена Керра о помощи. Я практически ничего о нем не знаю, кроме того, что денег у него с бюджет маленькой страны. И он хочет потратить их на меня. Но тут одна загвоздка: между нами существует притяжение, которое буквально толкает меня в его объятья и в его кровать. А еще есть план мести, с реализацией которого я должна ему помочь.Каждый раз, когда он произносит мое имя, мое тело дрожит, а сердце замирает. Я знаю, он собирается сломить меня, понимаю, что для меня не останется ничего, кроме похоти и чувств, к тому времени, как он закончит со мной, но несмотря на то, что я ощущаю, как этот душераздирающий момент неумолимо приближается со скоростью несущегося на меня поезда, я не могу свернуть с пути. Мне нравится то, как он заставляет меня чувствовать.Мне нравится то, что он предлагает.Может, это и началось, с помощи моей матери, но теперь… Теперь здесь замешаны чувства. Я могу потерять все, что мне дорого. Что еще хуже? Шепот Йена и горячие ласки заставляют меня думать, что это правильно.
Щелк.
У медсестер в отделении онкологии добрые глаза. Наверное, доброта — их суперспособность. Как еще они могут продолжать улыбаться, когда большую часть времени ухаживают за умирающими людьми? Потому что, кто бы там что не говорил о выживших, все знают, что рак — это смертный приговор. Ему не требуется много времени для убийства. И, конечно же, хорошие люди, как моя мама, Софи Корриелли, затухают слишком быстро.
Щелк.
Сегодня даже мягкосердечные медсестры могут только лишь натянуть жалостливые улыбки для меня и мамы, пока доктор Чен прочищает горло перед оглашением последних новостей.
Щелк.
Кашель.
— Мне жаль, Софи, — начинает он.
Мама сжимает мою руку, которую держит с тех пор, как мы сели. Это единственная вещь, которая удерживает меня от того, чтобы вырвать из его рук ручку Нью-Йоркского госпиталя, чтобы больше не слышать это чертово щелканье. Медсестры проходят мимо, и к хору звуков добавляется шарканье мягкой обуви по мраморному полу.
Щелк.
Кашель.
Шарканье.
Это плохой бродвейский мюзикл, где болезнь — это дирижер. Болезнь — мутировавшие клетки-убийцы — управляет оркестром. Сегодня лад явно минорный.
В последний раз, когда я видела доктора Чена, мы «давали пять» друг другу. Даже запредельные медицинские счета не могли уменьшить того счастья, что мы чувствовали, когда он дал нам еще три безоблачных года.
— Ваша лимфома из клеток мантийной зоны вернулась, и она удивительно агрессивно развивается. Мы вынуждены немедленно начать цикл химиотерапии. В прошлый раз мы не нуждались в лечении стволовыми клетками, но сейчас сделаем это и сделаем это правильно.
Я отворачиваюсь, чтобы не видеть страха в маминых глазах. Или я просто прячусь от своих страхов.
Когда мы узнали в первый раз, что у мамы рак, она была бесконечным источником оптимизма и все три года убеждала меня, что все будет хорошо.
Но, хотя я и унаследовала ее светло-русые волосы и зеленые глаза, всегда была более прагматичной. Мама говорит, что это у меня от отца. Он умер, когда мне было три. Мои воспоминания о нем смутные и отрывочные. Все двадцать два года я была с мамой.
Женщины Корриелли. Несокрушимые. Неразрушимые ни мужчинами, ни бессилием, ни болезнями.
Пока доктор Чен объясняет, что в ходе лечения мама должна терпеть восьмичасовые сеансы химиотерапии и, конечно же, не будет способна работать ближайшие два месяца, она сжимает мои руки так, словно пытается выжать надежду из моих пальцев.
Боковым зрением я вижу, как кожа обтягивает ее череп. Даже оптимизм не может скрыть нарисованные болезнью морщинки, делающие ее намного старше сорока семи лет. Она подавлена и смотрит в точку над плечом доктора Чена.
Мой разум занят нашим ужасным финансовым положением. Мы все еще пытаемся выбраться из «черной дыры», в которой оказались в прошлый раз из-за медицинских счетов.
Не то, чтобы у меня нет выхода. Есть. Просто раньше я могла исключать некоторые варианты, выбирая честную борьбу, а не незаконную работу. Моя дурацкая гордость не приносила пользы. Я сглатываю, пытаясь избавиться от боли и гнева и возвращая себе былую решимость.
— Увидимся завтра, — заканчивает доктор Чен, и мы все встаем. — Я позвоню Донне, чтобы получить рецепт. Перед завтрашним сеансом примите стероиды и таблетки от тошноты. И запомните: не забудьте поесть!
— Спасибо, доктор Чен, — мама выдавливает слабую улыбку и берет справку.
Когда она выходит, доктор Чен хватает меня за руку:
— Тайни, можно на минутку?
— Конечно, доктор Чен.
Мои пальцы судорожно сжимают ремень рюкзака, пока я готовлю себя к неприятному разговору.
— В отчете медсестры я увидел, что вы живете на пятом этаже в доме без лифта?
Я киваю:
— Мы с мамой въехали туда, когда узнали о болезни, так что квартиры в центре Манхэттена не имели для нас смысла.
