Уже через неделю мы услышали новости. Их не мог от нас скрыть никто. Они шли по всем тележурналам, о них писали во всех газетах. Витторио написал заяву против Дона о сексуальных домогательствах и насилии. На следующий же день к нему присоединилось ещё шесть человек. Дон только отмахнулся: клевета малолетних наркоманов, не выдержавших тягот коммунитарной жизни, не захотевших завершить реабилитационную программу. Однако ещё через месяц, количество заявлений начало расти как снежный ком, достигнув пятидесяти, в основном от жертв, перенесших сексуальное насилие и отбывших в коммуне полную программу.
Крайне правые встряхнулись по всей стране. Мауро Каспарри из пост-фашистского «Национального альянса» организо- вал по стране «Claudio Day», «день солидарности с гражданским героем нашего времени», к этой инициативе незамедлительно присоединилась «Avanti Italia!». Бернаскони во всеуслышание заявил: «Дон, я с тобой! Скажи мне, что я должен делать?», рас- тиражировав это заявление по всей своей медиа-империи. Страна раскололась во мнениях, «правые» объявили открытое по делу Дона следствие происками левоцентристов против знаковой фигуры их движения, последнего колосса традици- онной Италии. «Кого слушать? Это же шваль, наркоманы, отбросы общества, им нельзя верить!», говорили обыватели на улицах и в кафе. Сам Дон Клаудио, для того чтобы отвести от себя подозрения и замести следы, сделал ещё более громкое заявление: «Скандал вокруг священников-педофилов в США был искусственно раздут известными кругами. Я считаю, что Ватикан сделал ошибку, приняв на себя ответственность и вы- платив компенсации. Истина заключается в том, что из Соеди- нённых Штатов идёт еврейско-масонское наступление, кампа- ния, направленная на дискредитацию Римско-католической церкви». Напрасно — все знали, что в самом Ватикане его уже давно не жалуют, и кто знает почему.
Вероятно, я выбрал не самый удачный момент, чтобы на- помнить о себе. Я позвонил Дону, сказать, что завершил трёх- летнюю программу, но вначале у меня создалось впечатление, что он не понимает о чём я говорю.
— Чего ты от меня хочешь?
— Дон, я закончил программу, мне пора выходить, строить нормальную жизнь, искать свою Судьбу.
— Да о чём ты говоришь? Куда выходить? Куда ты собрался? Да сделай ты хоть один шаг за пределы коммуны, тебя сразу же арестуют, и ты прекрасно знаешь, как с тобой будут обращаться карабинеры. Придётся тебе ох как несладко — за последствия я не ручаюсь! Ты горько пожалеешь. Ишь, собрался. Ты за мой счёт здесь три года жил, думаешь я тебя теперь хоть когда-нибудь выпущу? А если не боишься карабинеров, то со- ветую вспомнить о Сан-Патриньяно, — сказал он, намекая на из- вестный случай в другом центре, где пойманного беглеца свои же посадили на цепь в сарае и избивали в течение двух суток, пока он не умер. А Дон всё не унимался.— Ты понимаешь, что ты мне своей жизнью обязан, неблагодарная свинья?! Зря что ли я тебя здесь держал всё это время? Это я теперь твоя Судьба. Сиди себе и жди пока я улаживаю вопросы с твоим правитель- ством, потом поедешь в Лавразию, и я назначу тебя Первым Ответственным. Или нет… Подожди… Вот, что не буду я откры- вать центр ни в какой Лавразии, ни в какой России… Вы все, советские, чересчур строптивый и глупый народ! Головы у вас у всех чересчур твёрдые! Вот, что! Лучше отправлю-ка я тебя в Калабрию! Помнишь ту деревушку на Аспромонте? — громо- гласно озвучил он новую гениальную идею. Я помнил. Это было высоко в горах, из той деревушки сбежала вся молодёжь, оста- лись лишь старики, говорившие на древнегреческом и с трудом понимавшие по-итальянски. В поросших густой чащей горах вокруг, рыскали только дикие звери и «ндрангета», прятавшая и казнившая там похищенных за выкуп людей. — Так вот, я вос- крешу её! Я устрою там первый семейный центр! Прообраз града божьего! А тебя я женю! Выберу бывшую наркоманку из женского центра, и женю! И отправитесь вы строить мой град божий! Знаю я, ты хочешь трахаться, вот и всё чего тебе надо… Если у тебя и была девушка, забудь о ней — два одиночества не создают даже одной маленькой любви! А сейчас оставь меня в покое, — и он бросил трубку. Разговор был окончен, раз и навсегда.
