В связи с обретением Индией независимости и отъездом британцев, некоторые члены нового индийского правительства выражали сомнение в желательности пребывания англичанина в столь щепетильном месте, но говорят, сам Ганди выступил в его защиту. Нет уж, старину Калвертона к Делу привлечь никогда не удастся.
Тогда какого черта сюда влез Уэйнрайт?
Ничего хорошего в этом не было. Спать я не мог, вылез из-под москитной сетки и направился к французскому окну, выходившему на крышу веранды. Сезон дождей, силой которых Верхний Пенджаб никогда не отличался, ещё не добрался до этих мест, но в воздухе уже чувствовалась сырость. Я облокотился на перила, закурил и стал рассматривать окрестные постройки, белевшие в лунном свете. Само бунгало имело Г-образную форму. Комната Клер находилась в коротком крыле, но между ними крыша веранды имела разрыв. Мне вспомнился самоотверженный прыжок, который пришлось совершить, когда нас застукала леди Шила.
Неподалеку от меня по бетонному полу щелкнул камешек. Я выглянул и прямо под собой различил фигуру Мирай Хана. Бесшумно, как кошка, он вскарабкался по решетке, перемахнул через перила и отдал честь.
— Салам, Хан Бахадур, — приветствовал я его и подал руку.
— Давай пройдем внутрь, Идвал Риз, — прошептал он. — Комната старого сахиба как раз под нами, а у него очень чуткий слух.
Мы зашли внутрь, я оглядел его при свете. Как и Калвертону, ему стукнуло немало лет, но он был по-прежнему крепок. Борода и роскошные кавалерийские усы со времени нашей последней встречи поседели ещё сильнее, но лихо закрученный тюрбан был туго стянут. Он пришел в полк неумелым рекрутом, когда Калвертона произвели в офицеры, а это значило, что разница в их возрасте не превышала года. Но, говоря друг о друге, они всегда добавляли слово «старый». Возраст на Востоке ставится в заслугу и тешит тщеславие.
— Как ты мог так приехать, сахиб, — спросил он, — что я ничего не заметил?
— Тихо, как ты и просил. В платье пенджабского мусульманина.
Довольная усмешка тронула его губы.
— А трижды проклятый патанский вор?
— Он все ещё со мной.
— Однажды ночью, пока ты спишь, он перережет тебе глотку.
— Сомневаюсь.
— Я тоже. Шутка.
— В чем дело, Мирай? — поинтересовался я. — Ты можешь мне сказать, не предав доверие хозяина? Бригадир-сахиб ничего не сказал мне… и не собирается.
Он ненадолго задумался.
— Разговор с другом и в интересах друга нельзя считать предательством, сахиб, — Мирай Хан повернулся, постоял у окна и снова вернулся ко мне. — Я говорю о дружбе. Можно другу простить большую дерзость?
— Конечно можно. Потому что эта дерзость не может быть намеренной. Что ты хотел сказать, Мирай?
— Почему вы с мисс-сахиб Клер не поженились? — спросил он, и теперь настала моя очередь хранить молчание. Потом я заговорил, изо всех сил стараясь сдержаться.
— У неё есть работа. Это её госпиталь в горах. Тебе об этом прекрасно известно, Мирай.
— Разве она похожа на высохшую миссионершу-мемсахиб, которая не может найти себе мужа? — поморщился он. — Неужели кроме нашей красавицы некому раздавать суп и вытирать носы базарному отродью?
— Это неправда, и ты сам это знаешь, — возразил я. — Она возглавляет очень большой госпиталь для тибетских беженцев, которых китайцы могли заморить до смерти непосильной работой.
— Никогда не приходилось слышать о тибетце, замученном работой, фыркнул он. — Замужняя женщина должна все бросить и следовать за мужем.
— А твоя?
— Все трое, какое невезенье, — улыбнулся Мирай Хан и этим немного разрядил обстановку, но по-прежнему не желал сменить тему беседы.
— Значит, Клер-баба не может оставить своих проклятых тибетцев? А тебе этого очень бы хотелось, верно?
— Наши женщины имеют свободу выбора.
— Женщинам нужно иногда вправлять мозги для их же пользы — и приводить разумные доводы, если это сработает.
— А если нет?
— Драть кнутом.
— Ты можешь как-нибудь это с ней попробовать, если, конечно, сочтешь эту жизнь слишком для себя обременительной.
— А мне приходилось проделывать это множество раз, когда проказница была ещё ребенком. Если что-то было не по ней, она имела обыкновение забираться на дерево у сеновала, где мемсахиб не могла до неё добраться, и оттуда орала что в голову взбредет. Я поднимался с тростью из ротанга, чтобы поучить её хорошим манерам. После этого она пару дней сесть не могла.
— Ты сам сказал, тогда она была ребенком, Мирай. Этих дней не вернешь. Мы не бьем наших женщин.
— Жаль. Даже лошади изредка нужен кнут — для воспитания здравого смысла, — он посмотрел мне в лицо. — Мы все толчемся вокруг да около, сахиб, и сами все отлично знаем. Скажи честно, почему ты на ней не женился?
— Наши пути разошлись, — пожал я плечами. — Судьба.
— А твой путь её не устраивает?
— Похоже, что так.
— А ты не мог бы помогать ей здесь?
— Что я, врач или женщина, чтобы вытирать сопливые носы?
— Спасибо сострадательному Аллаху — нет. Так тебя её путь не устраивает? — он воздел к небу руки. — Шейх мати. — Это означает полное поражение. — Значит, вам обоим жить в печали.
— Не совсем. Все забыто.
