В передней безлюдной половине были разостланы ковры и узорчатые кошмы. Жигит молчаливым жестом пригласил нас дальше. Войдя во вторую юрту, мы увидели дивную роскошь. Здесь не было и клочка величиной с ладонь, который не был бы застлан пёстрым шелковым ковром. На стенах висели бархатные ковры, блестел атлас, светлело серебро. У самой стены полукружьями, высотой с аршин, возвышалось нечто вроде скамьи, застеленной дорогими коврами, обшитыми снизу бахромой с кистьями. Уыки[11] и шанырак[12] были раскрашены в светло-синий цвет и обвиты бахромчатой тесьмой. На почётном месте поверх ковров лежат шелковые одеяла. Гость, по желанию, может располагаться на этих одеялах, либо садиться на ковровую скамью. Справа от почётного места, под балдахином из синего шёлка, мы увидели поблескивающую металлом кровать и сидящего на ней Нурмагамбета. Кроме него, в юрте никого не было. Пан восседал неподвижно и безмолвно, как идол. На голове его покоилась бобровая шапка, на носу поблескивали очки в золотой оправе, на плечи был накинут халат из серого сукна с воротником тёмно-рыжего бархата, под халатом виднелся бешмет из того же дорогого серого сукна. На ногах глянцевито блестящие ичиги в галошах. Рукой в белоснежной перчатке Пан поигрывал небольшой серебряной тростью. У него жгуче-чёрные борода и усы, на вид ему уже перевалило за пятьдесят. Когда мы, озираясь на роскошное убранство, вошли и поздоровались, Нурмагамбет степенно поднялся и ответил на приветствие невнятным голосом, словно не желая утруждать себя громкой речью. Мы уселись на ковровое сиденье. Пан молчал, мы тоже не проронили ни слова, продолжая с любопытством оглядывать стены.
На меня он произвёл впечатление человека недалёкого, несколько вялого, но с крутым характером. С первого взгляда он мне показался красиво разряженным чучелом. Жигиту, сидящему на корточках у входа, Нурмагамбет сделал едва заметный знак, кивнув бородой. Следивший, как пёс, за каждым движением своего хозяина жигит вскочил и вышел. Минуту спустя вместе с другим слугой он внёс тяжёлый, выложенный серебром тегень, большой деревянный сосуд с кумысом. Поболтав кумыс большим роговым ковшом, они начали разливать его в звенящие пиалы из чистого фарфора. Мы с наслаждением утолили жажду холодным, пахучим, шибающим в нос напитком. Слуги едва успевали наполнять и подавать нам багрового цвета пиалы. Сам Нурмагамбет тоже пил, не отставая от гостей. В юрте царило молчание.
Выйдя из юрты Нурмагамбета, мы поинтересовались, кто живёт в двух других белоснежных юртах. Оказалось, что там, в ста шагах — обиталище жены Пана. Церемония приглашения повторилась: жигит вошёл в юрту, через некоторое время вышел и с достоинством сказал:
— Добро пожаловать в её обитель.
Мы вошли и увидели то же красно-пёстрое убранство, узорчатые кошмы и ковры, бахрому, окрашенные синим и увитые бахромчатой тесьмой уыки и шанырак. Жена Пана покоилась на ярко-красном шелковом одеяле, сложенном вчетверо. Возле неё возвышалось шесть пуховых подушек, над головой расходились складки красного шелкового балдахина. На ней был халат из белого шёлка на голове того же цвета шелковый кимешек, ниспадающий до одеял. Кимешек плотно облегал лицо и был украшен жемчугом. Худощавая, бледная женщина едва слышно, как бы со стоном, ответила на наше приветствие и еле заметным жестом велела принести кумыс. Мы увидели тегень более оригинальной формы, чем у Нурмагамбета, также орнаментированный серебром. Мелодично звенели серебряные колечки ковша. Кумыс, такой же холодный, желтоватый, пахучий, подавали в пиалах светло-синего фарфора. Мы пили кумыс, а женщина сидела, как мумия, ни на кого не обращая внимания.
Двухкупольные юрты, белеющие на зеленом лугу, остались позади. В одной из них каменным идолом сидит одинокий Нурмагамбет, в другой, на расстоянии ста шагов, томится от безделья хрупкая, изнеженная жена Пана, напоминающая умирающего лебедя…
«Аристократы, чиновники, мырзы — все одного склада дармоеды и паразиты! Они, как барсуки, пьют народную кровь!» — не раз твердил мне товарищ Сорокин ещё зимой в Омске. Сейчас я вспомнил его слова и вслух повторил их.
— Смотри, как точно угадал! — удивлённо заметил мой спутник татарин.
— И как этим собакам не скучно жить! — ввернул его товарищ.
В конце июня мы добрались до волости Коржункульской, граничащей с Павлодарским уездом Семипалатинской губернии. Здесь, в роде Канжыгалы, шла в это время борьба между двумя партиями за чин волостного управителя. Одну партию возглавлял сам волостной, а другую натравливал на него тучный, лоснящийся от жира мырза. Волостной безжалостно притеснял население, поэтому очень многие были недовольны его правлением. Из полутора тысяч хозяйств на стороне волостного оставалось не более ста. Но наделённый властью волостной всё ещё не смирялся и, как разъярённый волк на беспомощную добычу, набрасывался на перепуганное население, требуя исполнения своих прихотей.
