– Я его не видел. Какое мне дело до Чарльза? – проворчал Алистер, и Томас одновременно обрадовался и удивился, услышав эти слова. – И я не понимаю, почему тебе так не терпится, чтобы он заговорил со мной. Возможно, тебе самому сначала нужно подумать, чего ты хочешь от жизни.
– Алистер, ты последний человек, от которого…
– А ты заметил, что мы стоим под омелой? – перебил его Алистер, и его черные глаза лукаво блеснули. Томас поднял голову. Действительно, на стене, как раз над их головами, висел венок из белых листьев.
Томас сделал шаг вперед. Алистер машинально отпрянул и прижался спиной к стене.
– И в связи с этим ты хочешь, чтобы я что-нибудь предпринял? – спросил Томас.
Внезапно атмосфера сгустилась, совсем как там, на улице, где собиралась зимняя гроза. Алистер положил ладонь на грудь Томаса. Взмахнул длинными ресницами, опустил голову, чтобы скрыть выражение лица, но его рука скользнула вниз по плоскому животу юноши, а большой палец описывал круги, отчего Томасу показалось, что он весь горит.
– Прямо здесь? – прошептал Алистер, просунув пальцы за пояс Томаса. – Прямо сейчас?
– Я бы поцеловал тебя прямо здесь, – хрипло выговорил Томас. – Я бы поцеловал тебя перед всеми этими людьми. Я не стыжусь своих чувств к тебе. Мне кажется, это ты сомневаешься в себе.
Алистер поднял голову, и Томас увидел, что тот прятал: взгляд, полный жгучего желания.
– Я хочу этого, – сказал он.
Томас собрался наклониться вперед, прижаться губами к губам Алистера и, несмотря на свое смелое высказывание о поцелуе на глазах у всего Анклава, предложить пойти куда-нибудь, куда угодно, где они могли бы остаться наедине… но в этот миг раздался душераздирающий вопль. Вопль человека, испытывающего нестерпимую боль.
Алистер резко выпрямился. Томас отшатнулся. Сердце колотилось о грудную клетку. Он знал этот голос. Это кричала его тетя Сесили.
Джеймс остановился в коридоре. В ушах шумело. Он не собирался следить за Корделией и Мэтью, подслушивать их разговор; он пошел в комнату отдыха, чтобы раздобыть сигару для Анны, но, приоткрыв дверь, услышал голоса. Мэтью говорил страстно, настойчиво; Корделия явно была расстроена. Он знал, что должен повернуться и уйти, но что-то мешало ему. Он
Он должен был обрадоваться, услышав эти слова. Но ему показалось, что в его сердце вонзился шип: он чувствовал боль Мэтью, он задыхался от нее. Джеймс не стал дожидаться ответа. Слушать это все спокойно он не мог.
Он машинально побрел обратно в бальный зал, не замечая окружающих; когда отец попытался привлечь его внимание, сделал вид, что не слышит. Спрятавшись в нише, он невидящим взглядом уставился на рождественское «дерево». Он чувствовал, как сдавило грудь от волнения. «Я не знаю, как будут складываться дальше мои отношения с Джеймсом», – сказала она. Может быть, они оба ее потеряют, он и Мэтью. Может, так будет даже лучше; они смогут вместе пережить это несчастье, помочь друг другу. Но тоненький предательский голосок снова и снова напоминал ему о том, что Корделия пока не собирается разводиться, что она не отказалась от него окончательно. И этого было достаточно, чтобы в его душе ожила надежда, смешанная с чувством вины и каким-то другим, темным чувством, которое угнетало его, мешало ему дышать.
Перед глазами у него мелькали танцующие джентльмены в черных фраках и дамы в разноцветных платьях, звучала веселая музыка, но он ничего не видел: из углов наступали тени. Сейчас должно было произойти нечто ужасное, должно было совершиться зло; он физически ощущал его приближение.
Нет, это не тревога и не печаль, вдруг понял Джеймс. Это опасность, она совсем рядом. А потом он услышал вопль.
Люси знала, что ей следует немедленно подойти к Джессу, увести его куда-нибудь в укромный угол и передать слова Малкольма, но у нее не хватило на это духу.
Он был так доволен собой и увлечен своим первым балом, на котором присутствовал не как призрак. Взгляды девиц, полные восхищения, смущали его, но Люси улыбалась. Она гордилась Джессом – тем, как он держал себя, как говорил с новыми знакомыми и слушал их слова; девушка не смогла заставить себя испортить ему вечер.