Теодор де Без был известен почтенному собранию не только как сподвижник Кальвина, которого знаменитый реформатор прочил на свое место. Французские иерархи знали своего соотечественника и с другой стороны. В годы правления Франциска I слава юного Теодора де Беза, автора едких эпиграмм и эпитафий, составивших его знаменитую «Ювенилию», разнеслась по всей Франции. Современники восхищались его поэтическим дарованием и остротой наблюдений. Но больше всего внимание французов привлекли его смелые в духе времени эпиграммы на мессу и недозволенная с точки зрения церкви фривольность в отношении святого престола. Популярность де Безу, особенно среди молодежи, принесли также скандальные любовные похождения, что послужило поводом для церкви и Сорбонны разделаться с опасным богохульником, обвинив его в прелюбодеянии. Преследуемый блюстителями нравственности, Теодор де Без был вынужден покинуть Париж и обосноваться в Швейцарии. И вот спустя двадцать лет, став известным теологом протестантизма, мятежный изгнанник оказался во Франции по приглашению королевы-матери. Годы эмиграции и приобщение к ответственному делу, ставшему содержанием всей его жизни, добавили к красивой внешности, изысканным манерам, живому и блестящему уму теолога степенность и развили его природный дар красноречия. Он умел убеждать, не навязывая своего суждения. На его проповеди спешили вельможи и придворные, его сопровождали, как короля, пажи и слуги склонялись при его виде.
Выступление сподвижника Кальвина произвело большое впечатление не только на сочувствующих Реформации. Силу ораторского искусства этого «богохульника» вынуждены были признать даже враги протестантизма.
В центре дискуссии было отношение к таинству причащения – одному из главных различий между католиками и протестантами. Теодор де Без признавал чисто символический характер этого таинства, не соглашаясь с тем содержанием, которое в него вкладывали католики.
Он говорил:
– Христос так далек от хлеба и вина, которым потчуют верующих при причащении, внушая им веру в преобразование этой пищи в тело и кровь Иисуса, как небо от земли. Жертва Христа была принесена один раз, и вкушение хлеба и вина всего лишь воспоминание об этом.
Завороженное речью Теодора де Беза собрание в Пуасси от этих слов пришло в движение. Поднялся ропот протеста.
Кардинал Лотарингский, охваченный гневом, обратил внимание королевы-матери на богохульство, дозволенное себе оратором. Реакция католических иерархов на выступление министра протестантской церкви заставила Екатерину Медичи выйти из невольного подчинения обаянию протестанта. Его слова были созвучны представлениям королевы-матери о таинствах и обрядах, однако на реплику кардинала она ответила:
– Его Величество и я сама желаем жить и умереть в вере отцов.
Предостережения главы ордена иезуитов о пагубности распространения Реформации и требование немедленно изгнать протестантов из Франции испугали Екатерину Медичи.
Говоря о религии, люди становились фанатиками. Они упрямо стояли на своем, бесконечно обсуждали догматы. Собравшиеся без устали спорили о таких ритуалах, как посвящение в духовный сан и крещение.
Екатерина, обводя взглядом великих мужей, спрашивала себя, почему они воюют друг с другом? Почему полны непримиримой ненависти друг к другу? Почему готовы умереть за веру?
К своему огромному огорчению и разочарованию Екатерина поняла, что встреча, которую она с таким трудом организовала, была обречена с самого начала: эти два лагеря никогда не договорятся и не найдут общий язык.
Состоявшийся богословский диспут в Пуасси взбудоражил страну, породил напряжение. Антуан де Бурбон прошел по Парижу во главе католической процессии и публично присутствовал на мессе в церкви Святой Женевьевы. Это свидетельствовало о его официальной приверженности католицизму. Первый принц крови отказался от протестантской веры, как некогда предал религию отцов. В совете королевы из гугенотов оставались адмирал Колиньи, его брат, маршал д’Андело, принц Конде и королева Наварры Жанна д’Альбре, которая в отличие от мужа не собиралась возвращаться в католицизм.
Гугеноты были возмущены поведением первого принца крови, даже католики презирали человека, сменившего религию. Все королевство называло его за глаза предателем. Екатерина серьезно задумалась, что ей делать. Отступничество Антуана де Бурбона обеспокоило ее. Но она верила в стойкость принца Конде. Принц Луи по-прежнему являлся силой, способной сдерживать де Гизов. Гугеноты считали, что королева-мать на их стороне. Екатерина, которую охватывала тревога при мысли о том, какие беды сулит ей и ее детям обращение Антуана де Бурбона в католическую веру и его союз с триумвирами, продолжала демонстрировать свое расположение реформистам. Она хотела заручиться их поддержкой.
Гугеноты набирали силу: казалось, что у них не меньше сторонников, чем у католиков.
Сложность положения вынуждала королеву-мать постоянно лавировать.
Политика Екатерины Медичи испытывала терпение ее противников. Первыми не выдержали Гизы.
