После первой крови, первой смерти что-то нарушилось в сознании людей, в сознании народов России. Страна перешагнула через моральный, через религиозный запрет – не убий. И я понял: мы вступили в новую, страшную эпоху, расстрельную. Теперь все дозволено. Простите нас, дети наши. Что промолчали, просидели.
Сможем ли мы осознать все, что произошло в те дни? Не прикрываясь политическими лозунгами, а объективно осмысливая страшный, людоедский факт: человек убивал человека в центре России на глазах сотен миллионов людей.
Утром третьего октября в Елоховской церкви состоялся молебен о ненасильственном разрешении конфликта. Но небо было глухо к людям, отвернувшимся от него. Бич Божий поразил Москву, опустился на спину России…
Я смотрю на свою Золотую медаль Мира, на медаль Почетного гражданина, врученную мне в Париже, множество других медалей, наград и почетных званий и с ужасом думаю о своем маленьком сыне. Пройдет время, он вырастет и спросит: а что ты делал в то время, когда жгли дома и убивали турок-месхетинцев? Когда шла бойня в Приднестровье, в Карабахе? Получал медали Мира? Звание академика?
Что я отвечу ему? Что ответим мы им, идущим вслед за нами? Какую страну оставим мы своим детям? Государство, поделенное на секторы бандитскими группировками, полное жестокости, убийств, беззакония и нищеты? Как же они жить-то будут в таком государстве, дети наши?
Утром четвертого октября по Белому дому ударили танки. Москва умылась кровью. Все смешалось: правда, предательство и героизм. Нервозность, суматоха, сумбур, противоречивая информация, слухи. Гражданская война ломилась в двери. Теперь уже все депутаты, вся Россия понимала это. Тогда из занавески, сорванной в кабинете Валерия Зорькина, мы соорудили белый флаг и снова поехали к Белому дому. Теперь нас было человек десять, но по пути многие странным образом исчезли. В итоге остались Мы с Русланом Аушевым и еще один-два человека. Надо было вывести женщин и детей из здания. Вокруг Белого дома стояли толпы: кто-то поддерживал Белый дом, кто-то Ельцина. Но больше всего поразило меня многотысячное море зевак; многие пришли сюда с детьми: как же, людей убивают, интересно! В тысячу раз интереснее сказок про Колобка и Красную Шапочку. Смотрите, детки, учитесь убивать. Это совсем не страшно, даже забавно. Шарах из танка – и нету чьего-то папы!
После долгих переговоров и согласований мы с Аушевым миновали ограждение и прошли в здание. Стрельба вроде бы утихла, но, когда мы подходили к подъезду, снова раздались выстрелы и пули засвистели над нашими головами. Трупы, раненые, стоны. Подошел генерал Ачалов, сказал:
– Перехвачены радиопереговоры между военными. Поступила команда: по президенту Калмыкии стрелять на поражение.
Нервы были напряжены до предела, и до меня не сразу дошел смысл сказанных Ачаловым слов. Почему-то вспомнилось выражение: «Дорога в ад вымощена благими намерениями…»
Внизу тоже шла перестрелка. Лейтенант из Приднестровья закричал наверх:
– Здесь президенты Калмыкии и Ингушетии. Не стреляйте!
Мы тоже подали голос, чтобы прекратили стрельбу. Вокруг темно, и в этой темноте гулко разносилось визгливое эхо выстрелов. Стрельба постепенно утихла. Мы начали подниматься. Наверху молодые ребята, необстрелянные, возбужденные. Нервничают. Пальцы на спусковых крючках. А тут еще эта суматоха, неразбериха: где одни, где другие – непонятно.
По темной лестнице, по темному коридору на ощупь, спотыкаясь, мы поднялись наверх. Фонариком освещаем белый флаг. С улицы залетают пули, с визгом впиваются в стены, сыплется штукатурка, едкая пороховая гарь разъедает горло, глаза. Где ползком, где перебежками поднимаемся наверх, пролет за пролетом. С крыши гостиницы «Украина» палят снайперы. Пули визжат над самой головой – не встать.
Не знаю почему, но запомнилось, как я полз под окнами по липкой, начинающей уже чуть твердеть человеческой крови. Чья она была? Украинская? Русская? Чеченская? Труп уже унесли, а кровь осталась. В темноте она казалась черной, и я не сразу понял, что это кровь. Пол был усыпан осколками стекла, и я порезал руку. Кровь обильно стекала с моей руки, смешиваясь с той, уже загустевшей. Вот так и произошло мое кровное братание с неизвестным парнем, с мертвым парнем. И важно ли – кто он? Какой национальности? Все мы – люди.
Уже потом, в Чечне, привезут меня к памятнику жертвам сталинского геноцида. В сорок четвертом году, после высылки чеченцев, сровняли с землей чеченские кладбища, чтобы и памяти не осталось об этом народе. Надгробными каменными плитами выкладывали мостовые. И покатили по надгробным плитам, по горю и слезам чеченского народа пушки, да танки, да солдатский кирзовый сапог – вперед, никуда не сворачивая, прямой дорогой к светлому будущему всего человечества.
После возвращения из ссылки чеченцы разобрали дорогу, вывернули остатки каменных надгробий и поставили их у мемориала жертвам геноцида, где выбита короткая, но емкая надпись: «Плакать не будем. Теряться не будем. И не забудем».
