Труднее было достучаться до охранников автобуса… так уж спали. Всё, что было снаружи машины: зеркала, колёса, можно было раз десять снять и поставить, снять и утащить, а они и ухом не вели. Мы и гремели, уж, кажется, всё село на ноги встало, и стучали, и кричали, собаки даже тявкали… Уж думали, нет их в машине… А… Нет, всё ж таки разбудили. Когда дверь изящно отъехала, таким густым пивбаром на нас шибануло… Ффу!.. Снаружи чудесный бодрящий утренний воздух, говорят – целебный, а в автобусе наоборот – убийственный душный смрад. Вот люди!.. Будто у них десять жизней. Зачем так себя и машину гробить? Но ничего, в дороге, если окна открыть, и то, и другое быстро выветрится.
Короткая фраза армейским тоном: «Подъём, мужики! Тр-ревога!» сработала неожиданно быстро и без осечки. Вот что значит воины запаса. Неизвестно что они подумали, но уточняющих вопросов не задавали. Через минуту один уже за рулём сидел, крутя головой, чумной сон стряхивая, другой, то и дело сбиваясь, по головам пересчитывал свой интернациональный экипаж, как боевой расчёт, когда-то. Удивительно приятная картина. Армейская закалка, значит, срабатывает. Пожалуй, что так. Можно сказать, в некоторых случаях, с мужиками заметно легче обращаться… Хотя вопрос может быть для кого-то и спорный, философский, сказать. Но не сейчас. Сейчас не до рассуждений. Только вперёд.
Именно, вперёд.
«Трогай».
В пять сорок утра, загруженная в автобус иностранная делегация, вместе со старшей детворой, и невероятно счастливой младшей тоже… Все, какие были в селе, я, Светлана Петровна, она ответственной за детскую гвардию поехала, как старшая вожатая будто, и Пронин Костя, он с карабином, отъехали в неизвестном для всех направлении. Штаб так решил: не сообщая куда. Вот и еду я, что для меня самое обидное, вместе с ними.
– Палыч, ты обязательно едешь, и не спорь, – убеждая, энергично шлёпал на ночном совещании ладонью по столу Василий Кузьмич Митронов. – Это решено. Приедут эти, вандалы, а тебя нету. И хорошо. А если ты здесь, то да сё, мат-перемат, за грудки… Ещё и стрелять начнёте. А не дай Бог, если в тебя… И вообще, что ты против них, с твоим пистолетом. Или мы с вилами… Смех. А так, нападение на мирных, безоружных людей, стариков, считай. Значит, мы на коне… Живы останемся, ещё и компенсацию по суду получим. Ха-ха-ха!.. Шучу! Так что езжай.
– К тому же, они к тебе приехали, эти свахи. Вот и побудь с ними, покажись. – Тонко ехидничает Константин Пронин.
– Да ладно тебе – ко мне. Понимаете, мужики, я… – пытаюсь что-то произнести, но меня перебивают…
– Понимаем, конечно, понимаем… – Гудел Звягинцев.
– Палыч, ты вот взрослый уже, премудростям военным вроде учён, а забыл главное правило командира… – сощурив глаз, тонко иронизирует Митронов. Глаз он прячет не от хитрости, мне кажется, а от едкого дыма папиросы. Хотя, понимаю, и подколоть тут могут, те ещё шутники.
– Какое правило? – спрашиваю, пытаясь угадать, где подвох.
– А вот такое… Вот скажи нам: где должен быть командир в бою? – Теперь в его глазах точно хитринки прыгают.
– Смотря в каком… – ловлюсь на крючок, но тут же вспоминаю, кого он мне напомнил, соскакиваю с крючка. – Или ты на Чапаева намекаешь?
– Не намекаю, а говорю: позади конницы… Вот. – Довольный всё же, заключает Кузьмич.
– Ай, Кузьмич, какая сейчас конница. Вспомнил. – Кривится Василий Байрамов, агроном.
– Не важно, Фокич, я образно, – отмахивается Митронов, и сообщает истину. – Позади войска должен быть командир. Позади. Что толку, если командир будет впереди, и в пять минут поймает шальную пулю? Кому от этого хорошо, командиру, войску или противнику?
– Ну, это понятно…
– Вот! Ты главное, Палыч, пойми – это уже решено. Сам же голоса считал: все против одного. Так что… Езжай. Да и нам спокойнее будет.
Вот и получается, идея моя прошла, только я своей ролью не доволен. Нахожусь в автобусе и на связи.
