И тетя Люся пошла говорить с врачами и раздавать взятки, которые никто не хотел брать. Каждый день она приходила к девочке Олечке, приносила подарки, гуляла с ней по территории больницы и слушала ее нехитрые, детские истории. С бабушкой Олечки они стали настоящими подругами и один раз даже выкрали девочку Олечку, чтобы сводить ее в парк аттракционов.
Что, думаете, время слезы глотать?
Тетя Люся вместе с Олиной бабушкой искала донора костного мозга.
– Усремся, но найдем, – говорила она. Нашли Олиного единокровного брата (родители девочки Олечки погибли, когда она была совсем маленькой), уговорили его и спасли ребенка.
Об этом нам тетя Люся рассказала, позвонила в самый Лос-Анджелес.
– Извини, Виталя, что я тебя выблядком называла. И сын у Катьки хороший.
– Ты откуда номер взяла?
Так мы и не поняли, у кого из родичей она папин мобильный узнала, но это было и неважно. Даже отец не стал ее, такую просветленную, посылать с этой историей.
– Красиво, Люся, – сказал он. – И как Олечка?
– Ой, не спрашивай. Огонь-девка, хочет заниматься карате.
– В тебя вся.
Вот так вот. Мне и самому иногда интересно, как там девочка Олечка.
И мне хочется, чтобы у каждого когда-нибудь появилась своя девочка Олечка. Вот это надо успеть прежде, чем в гроб лечь придется. Пусть даже девочка Олечка будет не девочкой, и не Олечкой, и не живым существом совсем, да чем угодно, но пусть заденет сердце.
Вот я тогда сидел и слушал, переполненный любовью и страхом, последние новости о гриппе «Калифорния», и вдруг весь мир стал моей девочкой Олечкой.
Еще пару недель назад я так легко мог от этого откреститься, сказать:
– Тут у кого какая доля.
Или:
– Я погибну, и мир погибнет.
А сейчас язык не поворачивался такое ляпнуть, да и некому было.
Вот так, в недобрый час я телик-то включил. Лучше бы книжку почитал. Эх, была бы книжка.
Я уже представлял, как настоящая эпидемия (что там какой-то грипп «Калифорния», не хотите устойчивую к антибиотикам чуму «Лос-Анджелес»?) выкосит четверть мира. Я представлял мою Одетт, умирающую в больнице. Моих друзей. Совсем незнакомых мне, но неплохих людей.
Нет, тут меня надо понять правильно. Я не решил, что могу умереть за это все. Я хотел жить и знать, что моя Одетт тоже проживет свою долгую жизнь, знать, что мои друзья не обречены на страдания.
Я не чувствовал вины, я освободился от всего, во мне была только любовь, и эта любовь не требовала жертвы, правда.
И я не стал рыцарем без страха и упрека, не набрал сразу же Уолтера, не предложил свою помощь немедленно. Я все еще оставался собой, но что-то сдвинулось. В мире, может, и не было вещей больше и роднее, чем я себе сам, но разве меня не окружало множество прекрасных, живых людей?
Хотел бы я их смерти? Нет. Мог ли я рискнуть ради их жизни? Возможно.
Я не хотел умирать за кого-то, я хотел жить вместе с кем-то. Сохранить мир таким, каким он мне нравился.
– Блядь, – сказал я. – Сука, ну что ты лепишь?
– На данный момент это все новости, касающиеся прорыва гриппа «Калифорния».
– Слава богу.
Девушка скорчила серьезное личико, но как только картинка сменилась, тут же заулыбалась.
– А тем временем в Техасе на ежегодной ярмарке зарегистрирована самая большая корова, она весит…
– Заткнись, – сказал я, выключив телевизор.
Я закурил, пощупал бинт на боку, потом бинт на руке. Если на то пошло, у меня в наличии имелись уважительные причины (аж две!) для того, чтобы никак в закрытии каверны не участвовать.
Было и несколько аргументов поменьше:
1. Справятся без меня.
2. Наверняка работы уже начались.
3. Я ничем не помогу, только костьми лягу за просто так, слишком уж мало я занимался крысиной работой.
4. Кому судьба умереть – тот все равно умрет, не от болезни сгинет, так от печали в любви с крыши кинется.
Но, если вдуматься, все это были такие глупости.
– Ладно, – сказал я. – Прошвырнусь, прочищу мозги.
В доме густо пахло перегаром, на митболы я больше смотреть не мог, и мне необходим был кофе.
За окном шел лютый ливень, аномальная жара снова сменилась аномальным холодом. За пеленой дождя все потерялось, казалось, пейзаж с равным успехом может быть моим, собственным и каким-то чужим, первобытным, обреченным на всемирный потоп.
Пальто бы мне, конечно, пригодилось. Отличные условия для гриппа «Калифорния». Когда он появился, этот первый привет из каверны, если заговорили о нем только сейчас?
У меня не было ответов на многие и многие вопросы, но я себя любил, я себя за все простил, и я знал, что если я буду что-то с этим делать, то не по принуждению, не по насилию себя над собой. Я не выиграю, это было понятно, медаль или машину, жертвуя своим здоровьем. Но я мог получить другое, много лучше – целый мир, который я любил.
Я не стал лучше понимать отца, умирать за что-либо, даже за самое прекрасное в жизни, мне не хотелось, я не чувствовал этой вечной тяги запечатлеть себя в вечности самопожертвованием.
Но, если от новой чумы умрет моя Одетт, или моя Эдит, или моя Марина, не потеряет ли все свой вкус? Мир не стоит смерти, это уж точно, а риска?
