– Итак, твоя проблема заключается не в том, что тебя два раза подстрелили?
– Нет. Удивительно, правда?
– Да. В таком случае, ты меня заинтриговал.
Эдит отпила бергамотовый чай, села на кровать и похлопала ладонью по месту рядом с собой.
Я сел и тут же почувствовал себя ребенком, словно кровать была заколдованной.
На подушке лежала старая книжка на немецком языке. Какие-то сказки, должно быть, или детские истории. Я взял ее в руки, она поразила меня тканевой шершавостью, сейчас таких книжек уже не делают, все они гладкие, глянцевые.
Эдит сказала:
– Это мне досталось от бабушки. Ее книжка.
Я повертел ее в руках, полистал. Судя по всему, история была о жизни человекоподобных котов в большом, красивом доме, похожем на нынешний дом Эдит. Всюду книжные полки, уютные подоконники, свечки и картины. Эстетское место, где закупорено прошлое. Коты в костюмах ходят с тросточками, кошечки в платьях обмахиваются веерами – ретроградная анималистическая утопия.
– Красиво, – сказал я.
– В самый раз для дождливого дня. Мне хотелось поднять себе настроение. Я думала, ты мертв.
– С крысами такое бывает. Забьются куда-нибудь умирать, под какую-нибудь трубу, и все разлагаются, разлагаются.
Эдит чуть заметно скривила губы, отобрала у меня книжку и всучила мне чашку с золотым узором по кайме.
– Умеют же немчики красиво жить.
– Хорошо, когда упоминают это, а не две мировых войны.
Мы засмеялись (взрослая она, в отличие от малышки, и трезвой это умела, хоть и очень тихо), потом Эдит задумчиво кивнула каким-то своим мыслям.
– Так что, Борис, кем ты себя чувствуешь?
– Ну, еще неделю назад я чувствовал себя сукой. Теперь чувствую себя человеком. Стало хорошо жить. Легко дышать.
– Слышала, нормальные люди так и живут.
– Ну и ладно. Пусть себе живут. В общем, я себя за все простил. Я люблю себя. Я хороший. Я был плохим, но теперь все изменится.
– Иногда ты очень наивный.
– Иногда нужно быть наивным, – сказал я. – Ты понимаешь? Нужно довериться всему этому сложному миру, и он выведет тебя к свету. Тут все не так уж глупо устроено.
– По-моему, ты чокнулся.
Слово «чокнуться» было от нее таким непривычным, что я замолчал.
– Думаешь, неправда все? И мир действительно устроен так глупо?
– Да нет, правда, разумеется. Точнее, полуправда, как и все в мире. Одна сторона бытия такая, – сказала Эдит.
А другая сторона, темная сторона, я знал, заключалась в том, что быть страшно, а там, в конце, дожидается огромная пасть смерти, и вся жизнь – просто конвейер, на ленте которого мы все едем в пустоту.
И нечего тут спасать, сама идея дохлая, гибельная.
– А если ты умрешь? – спросил я. – Если я потеряю тебя?
Мы знали, о чем говорим, нам не нужно было обозначать тему. Она понимала меня безо всяких лишних слов.
– И? – спросила Эдит. – Ты можешь рисковать собой или не рисковать собой, но однажды я умру. И это будет мучительно, потому что любая смерть такова. Ты никого не спасешь. Все, когда либо спасенные, мертвы или умрут. И все, кто кого-либо спасал, умрут.
Эдит смотрела на меня очень внимательно.
– Так зачем?
Я опешил. Не то чтобы я этих слов от нее не ждал, но я оказался к ним не готов. Эдит сказала:
– Глупо думать, будто ты можешь что-то изменить. Я даже не уверена в том, что имеет смысл спасать себя самого.
– Но разве правильно только и делать, что жить, пока живется?
– Нет. Но правильных ответов вообще не существует.
Дождь разгулялся сильнее, колотил, как в истерике, по окнам.
– Заметь, я не говорю о том, что тебе нужно или не нужно делать. Только о том, что нечто, что ты считаешь великим делом, на самом деле ничего не стоит.
– Ну, в масштабах вечности так точно.
– В масштабах вечности исчезнет вся планета, не то что мы с тобой.
Эдит улеглась на кровать, сложила руки на груди и сильнее прежнего стала напоминать покойницу. Ее любимая загробная поза, ее комната, запах дождя и чая с бергамотом – от всего этого я будто снова стал подростком, в этом была не только свобода, но и горячность, с которой я не мог справиться.
– Нет, ты мне скажи: что, вообще не стоит стараться?
– Ты хочешь знать мое мнение или подпитывать свои собственные проекции?
Эдит помолчала, затем добавила:
– То, что делал твой отец, было бесполезно. То, что делала моя мама, было бесполезно. Бесполезно и то, чем занимаемся мы. Нужно только найти себе занятие и дотянуть до своего маленького, персонального конца света. Занятие по вкусу, иначе все это вообще оказывается очень печальным. А лучшее, что мы можем сделать, это…
– Как сказал Раст Коул – дружно взяться за руки и вымереть.
– Без «дружно», Борис. Не уверена, что он вообще хоть раз произнес слово «дружно».
– Удивительно, что Раст Коул не стал твоей первой любовью.
– Неудивительно. Борис, послушай, ты погибнешь. Погибнешь просто так. И ничего не изменится. Все эти люди все равно умрут.
– Но если ты боишься за меня и хочешь отговорить, это разве не значит, что не так уж оно все равно? Что там другие разные люди, которых кто-то любит. Что я так же люблю тебя, к примеру.
Но все-таки Эдит пошатнула мою веру, стену моей любви. Я смотрел на нее, ожидая услышать что-нибудь еще. Но Эдит молчала.
