И вдруг Терри осенило. Бак для мусора. Можно пройти с заднего двора, проскользнуть мимо гаража, сунуть транзистор в бак, а уж после идти в дом. Внутри этого бака — мешок из черного пластика; мусорщик каждую неделю оставляет ого там, чтоб легче доставать мусор, и надо только вытащить мешок с мусором, сунуть транзистор на дно, и мешок опять на место. До понедельника, когда приедет мусорщик, никто мешок вынимать не станет, а до тех пор он заберет транзистор по дороге в лощину или улучит минуту и унесет к себе в комнату. Там у него есть тайник, про который никто не знает: старый, заделанный досками камин; если снизу надавить, верх можно подковырнуть ногтями, и он отойдет. Недавно, поссорившись с Трейси, он спрятал туда ее туфли, она искала-искала, прямо взбесилась, а все равно не нашла, так что для приемничка место надежное.
Вот уже и дом, даже слишком быстро. Терри миновал свой поворот, нырнул в проулок и уже идет задворками. Никаких помех на пути, к счастью, не встретилось, но он бы с радостью еще медлил и медлил. В полукилометре отсюда его оправдания казались куда убедительней. Но теперь вот она, роковая, решительная минута. Когда он снова начал мысленно повторять свое объяснение, живот свело ледяной судорогой. «Прости, пап, я играл на улице, и вдруг гроза…»
Мусорный бак — у самых ворот, рядом с гаражом. Он стоит на виду, но сейчас уже темно, из дома не углядеть, как Терри прячет приемник, и, к счастью, бак пластмассовый, так что и услышать не услышат.
Справиться с мешком оказалось трудней, чем думал Терри. Мама всегда открывала его и края отворачивала на край бака — когда мешок пустой, это очень просто, и потом всю неделю он так и держится. Но чем больше набирается мусора, тем больше мешок раздувается, — вытащить его было нетрудно, а вот засунуть обратно оказалось задачей не из легких. Терри провозился минут пять. Держишь ближнюю сторону мешка — дальняя не желает как следует выворачиваться, берешься за дальнюю сторону, только ее отпустишь, чтоб заняться ближней, — и мешок соскальзывает в ящик. Терри совсем упарился и под конец махнул на все рукой — транзистор остался лежать на дне ящика, лицом вниз, а мешок скособочился, повис на стенке только одной стороной, но все равно надежно укрывал спрятанное.
Теперь — к черному ходу. Ох, и попадет же ему за рубашку! Но ничего не поделаешь, придется терпеть; да притом отец наверняка уже знает, что он наговорил перед тем, как убежать. А может, они обрадуются, что он вернулся, даже и вовсе ругать не станут. Но так или иначе, к утру все это будет уже позади; потом придется весь день ломать комедию в школе — прикидываться невинным, врать и не краснеть, — а вечером он отдаст Лесу транзистор, и опять начнется простая, обыкновенная жизнь.
Вот только взять этот барьер…
От волнения он нечаянно толкнул кухонную дверь с такой силой, будто хотел не взять барьер, а пройти напролом, и она так грохнула, мертвый и тот проснулся бы; если он надеялся, прежде чем предстать перед родителями, вытереть волосы и как-то привести в порядок рубашку, он сильно ошибался.
— Мать честная, рыбка золотая, да где ж тебя носило?
Терри заморгал, ослепленный белым неоновым светом. Он никак не думал, что они в кухне. Значит, начинается! И мать и отец, оба в пальто, как-то неловко стояли около плиты и раковины. Оба резко повернули головы, словно их застукали на месте преступления. То ли они ссорились, то ли в семье кто-то умер: у мамы лицо в красных пятнах, папа барабанит по чайнику — явно что-то стряслось. Терри невдомек было, что все это из-за него.
Хотя поначалу о пропавшем сыне больше тревожился отец, но первой к Терри кинулась мать, обняла, стала целовать мокрый лоб.
— Господи, да ты только погляди на себя! А твоя чудная рубашечка! Где ж ты пропадал, негодник? — Она всегда так его называла, когда старалась показать, что сердится, но каждое ее движение выдавало правду, и Терри понимал: она хоть и сердится, а все равно любит его. — Мы так переволновались. Гроза, молния, а ты на улице. Мы уже ездили тебя искать, да без толку…
Она все не выпускала его, крепко обнимала, так что с него текло, отводила со лба промокшие волосы. И внезапно, как бывает, когда накатит тошнота, Терри почувствовал — не может он больше сдерживаться. После всей злобы, всех угроз наконец-то такая явная, такая неприкрытая любовь — и вот тут-то из самой глубины его существа вырвалось рыдание, и он расплакался. Мучительный, судорожный плач, взрыв отчаяния, тем более горького, что многое, очень многое Терри не мог, не смел выпустить наружу. Но и эта преграда едва не рухнула. Он чуть не проболтался — так огромно было облегчение оттого, что он снова дома, с единственными людьми, кому только и можно все рассказать. Но первым заговорил отец, и сказал он самые простые слова:
— Ну, потолкуем после. А сейчас — в ванну, не то схватишь воспаление легких.
