Старательно притворяясь перед безлюдной улицей, будто идет по делу. Терри опять направился к подворотне и еще раз подольше, повнимательней поглядел на этот дом. Среднее окно второго этажа завешено темной занавеской, два окна поменьше, по бокам, забраны сеткой. Дом не впускает, отталкивает. Если на коврике у входа что и написано — если там вообще есть коврик, — так уж, наверно, не «Добро пожаловать».
Как быть? Терри наклонился, развязывал и снова завязывал шнурки полукед, а сам думал. Вытряс из каждой по воображаемому камешку. И наконец решил. Есть только два пути, сказал он своей левой ноге. Можно еще тут поболтаться — вдруг все-таки увидишь Леса, — походить взад-вперед, пока не надоест или совсем не одолеет страх; или уж махнуть рукой на всю затею, побежать домой и дожидаться мамы.
Так как же быть, спросил он трещину в тротуаре. И вдруг его отчаянно потянуло домой. Провались оно все в тартарары. Ведь он попытался, верно?
Он выпрямился, готовый уйти. И вдруг опять, как вчера вечером, его выбило из седла. Опять нет выбора. Так бывает на переменке: подбежишь сзади к не ожидающей ничего такого девчонке и толкнешь в спину. Он вскрикнул не столько от боли, сколько от потрясения.
— На кой черт тебя сюда принесло? — прокаркал в самое ухо знакомый голос. — Старая ведьма в лавке сказала, меня дружок ищет. Тебе ж сказано — ждать в той поганой лощине!
Терри даже не успел обернуться, правую руку больно стиснули, закрутили за спину.
— Шагай в дом! Убить тебя мало!
Терри правильно рассудил насчет подворотни. После яркого света дня здесь можно было двигаться только ощупью, и, хоть Лес и напирал, в тесной тьме он невольно замедлил шаг, и сразу боль в руке стала нестерпимой.
— Ой! Пусти! Больно! — громко закричал Терри, может, кто-нибудь услышит.
Но Лес мигом свободной рукой зажал ему рот, грубо толкнул влево, в еще более густую тьму, в которой скрывалась входная дверь.
— Заглохни, не то впрямь зашибу! — пригрозил Лес. Снял шершавую, дурно пахнущую руку с лица Терри и через щель почтового ящика стал доставать подвешенный на шнурке ключ. — Ты что, спятил? Какая нелегкая тебя сюда принесла?
Терри промолчал. Не хотел он, чтоб ему снова зажимали рот. Опять все повернулось по-вчерашнему. Опять он во власти этого бешеного.
Лес неловко сунул ключ в замочную скважину и толкнул дверь. Она распахнулась, грохнула о стенку коридора.
— Живо! Входи!
Лес отпустил его — боль стала терпимей, — подпихнул Терри, и тот, спотыкаясь, вошел в темный дом.
Когда волна страха отступила, Терри удивился. Он думал, его швырнут на покрытый линолеумом пол, в закуток с ободранными обоями, и в нос ударит затхлость. Но нет. Ноги утонули в длинном мягком ворсе лилового ковра, стены выкрашены дорогой краской, так и сверкают, он чуть было не уперся в них ладонями, лишь какое-то шестое чувство удержало. Коридор оказался совсем не таким, каким должен бы быть, судя по виду дома снаружи. Ни вешалки с кучей старых пальто, ни неуклюжей детской коляски или трехколесного велосипеда, которые загораживали бы проход. Деревянные переплеты сверкают, точно цветное стекло, без единой щербинки, без единой пылинки, и не режут глаз лампочки без колпаков, на стенах — современные медные светильники.
— Давай налево, в диванную, да ничего не цапай!
Терри успел пройти в комнату, не получив очередного тычка.
— Жди тут, и чтоб ничего не трогать. Я наверх, погляжу, вдруг она уже идет. У нас с тобой времени всего ничего.
Дверь закрылась, на миг стало тихо. Но тотчас снова чуть приоткрылась, и Лес рявкнул:
— Бестолочь поросячья! — Без этого он шагу ступить не мог.
Дверь опять захлопнулась, и Терри остался один.
