Который век покоя перья просят. —
И носит на корабль и со двора
А. С. и Осю. И другого Осю.
Но колокол звенит почти как зуммер,
и траурным не делается креп,
покуда новый мальчик гонит рэп:
«Дружок моей подружки, птенчик умер…»
Тьма отошла, как воды.
На лоно небосвода
легла дрожащая и влажная звезда.
Снег на дороге стаял.
Как нищенка босая,
скользнула в двери вечность, а сторож опоздал.
У тьмы свои границы,
бессонный страж ярится,
но право на надежду – как право на рассвет.
И дышит мир, покуда
живет рожденья чудо
и не на все вопросы находится ответ.
Ни достатка, ни жаркой славы —
перед тем как сон вяжет веки,
я ждала, чтоб судьба послала
лишь врага, но врага навеки:
будет враг обо мне жечь лампы
(крепко спит пусть любовник страстный),
будет знать, что желать могла бы,
будет помнить мои несчастья,
жадно ждать обо мне известий,
как старею – следить ревниво,
над столом мой портрет повесит,
словно пропись императива.
Ну а если меня не станет,
и тогда не простит, как живую,
передаст своим внукам: Таней
ту протяжную злость зову я…
Я судьбу изводила просьбой
романтической, близорукой.
Но врага обрести непросто.
Правда, есть у меня подруга…
Мне не вспомнить, у какого столба
мы на древней стояли стене
и стекали с волос и со лба
струи ливня и потоки теней,
протянувшихся из прошлого к нам,
но застрявших в узкой щели окна.
Кремль все тот же, но замерзла Пскова,
и Великая во льду, в полусне.
Головою я верчу, как сова.
Слепит снег, зато и тени ясней.
Только тень моя, как память, мала,
и стена меня к себе не ждала.
Когда луна ошпаривает сны,
лучом зеленым шаря по лицу,
под веками, с обратной стороны,
летит тоска на лунную пыльцу.
Застонет на постели человек,
он там, во сне, несчастен, обречен,
с той стороны дрожащих жарких век
он одиночеству и страху обручен.
Во сне теряя близких, веру, дом
и, что страшнее, ту, что… в общем, ту,
он утром просыпается с трудом
и в сердце ощущает пустоту.
Но слышит за стеною голос той,
но видит за окном привычный дождь.
Лишь сон, заполненный дурной водой
несчастий, что порой невольно ждешь,
заставит быть почти довольным тем
что сам простыл и в доме все больны —
чтоб откупиться у сырой луны.
Дикарь так мажет маслом свой тотем.
Все гуще кровь, бегущая по венам,
щемит все чаще с левой стороны.
Воспринимается почти обыкновенно
закономерность смерти и весны.
В этом краю, где неловко быть просто поэтом,
много домов, но вовек не пройти пустырей.
Больше, чем людям, отпущено все же предметам:
больше, чем между двух чисел полоска тире.
Да не снись же ты мне в самом деле!
За окошком проснулась метель.
Ничего мы с тобою не делим —
ни стихи, ни вино, ни постель.
Не ищу с тобой встречи случайной,
не спрошу у друзей о тебе,
не мечтаю, надеясь, печалясь,
не хочу перемены в судьбе.
Мы с тобой разошлись не в пространстве,
не во времени – просто в пути.
Тем сложнее мне снов постоянство
через дни ночь от ночи нести.
Сегодня тьма сильней всего в году.
Я никуда из дома не пойду.
Я снег, как гостя, жду, но медлит снег,
черна земля, и воздух вместе с ней.
Опаздывает гость, не убран дом.
Себя я нынче выношу с трудом,
и снег, в прозренье эдакой хандры,
иные выбрал двери и дворы,
где елки украшают, где бела
посуда, скатерть, к чаю пастила,
где белым днем хозяева не спят,
где за окном весь в белом белый сад,
где белая мука для пирога
и смежной рифмы избежит строка.
Я завтра встану рано, я смогу!
Когда б декабрь увидеть мне в снегу.
Как здорово, что ты увидишь март
в сугробах, в оплывающих сосульках.
От солнца розоватые дома
пойдут окошками, как пузырями, булькать.
Плывет за окнами березовая сеть,
в ней стая птиц запуталась и скачет.
Я тоже март люблю, люблю глядеть,
как ветви почками день ото дня богаче.
Я рада, что ты можешь допьяна
пить терпкий воздух в куртке нараспашку.
Но больше радости та легкость мне дана,
как сахарная косточка дворняжке,
которой только что кричали: «Место! Брось!» —
что этот март с тобой мы видим врозь.
Все проходит, кроме печали,
даже страсти, о коих молчали,
даже беды, что плачут громко.
Просьбы пылкие наши к Богу
наполняются понемногу
совершенно обратным смыслом.
Словно втянутые воронкой,
исчезают друзья и страхи,
и у памяти, у неряхи,
перед временем нету выслуг.
Но в печали своя отрада
вкуса черного винограда.
Пусть под вечер к столу пустому
сядут двое молчать на кухне,
и луна за окошком вспухнет,
разольется покой пьянящий,
как вино из лозы густое.
И тогда, позабыв о планах,
угнетающих и желанных,
примиряешься с настоящим.
