В частности, перед уходом из кабинета он убирал все бумаги в сейф. Чтоб не угодило что-нибудь секретное в чужие руки. Это касалось всех работников аппарата обкома, для поддержания их бдительности устраивались специальные проверки. Но на редакционных-то материалах гриф секретности не ставился, а Николай Петрович из виду это упустил. Положили ему на стол кипу материалов, подготовленных для очередного номера газеты. Только начал он их просматривать — позвонил Шакиров. У Первого — свои привычки, привык он к своему помощнику и долго еще выдергивал его из редакторского кресла, брал с собой в поездки. Так вот, позвонил Шакиров: айда поехали! Николай Петрович быстренько убрал все бумаги в сейф и уехал из редакции.
Вскоре в секретариате редакции началась тихая паника: материалы — в сейфе, из чего номер делать? Выпустить газету — это вам, как говаривал светлой памяти фотокорреспондент Лутфулла Исхакович Якубов, не баран чихнул, это длительный и сложный процесс. У секретариата, конечно, всегда есть какой-то запас материалов. Но их надо еще продуманно скомпоновать, затем должны прочитать их ведущий номер заместитель редактора и по возможности — редактор, что-то при этом будет подправлено, что-то возвращено на доработку и перепечатку на пишущей машинке. Лишь после этого материалы попадут в типографию, там линотипистки превратят тексты в металлические строки, метранпажи сверстают из строк полосы, корректоры вычитают оттиски с полос, исправят ошибки, допущенные при наборе, на следующем этапе работы прессовщики изготовят матрицы, по матрицам стереотиперы отольют формы для печатных машин, печатники выдадут готовый тираж газетной экспедиции, работники экспедиции отправят часть тиража на автомашинах в ближайшие почтовые отделения, часть — к поездам и самолетам, далее эстафету примут почтальоны. Как видите, сотни профессионалов стоят за свежим номером газеты. Так было раньше, так и теперь, хотя в технологической цепи появились компьютеры. И теперь, если не сработает какое-либо звено этой цепи, свежего номера газеты вы не получите.
Надеюсь, читатель может уже представить, какой ужас обуял нас из-за полезной в одних и совершенно неуместной в других условиях привычки.
Николай Петрович вскоре после полудня вернулся в редакцию, проблему с очередным номером газеты утрясли. А если бы он уехал с «шефом» в район?
И таких «мелочей» случалось немало. Из-за этого отношения с Николаем Петровичем у меня сложились напряженные. Хотя мы понемногу притирались друг к другу, в редакции «Советской Башкирии» мне стало все же неуютно, и я решил исполнить давнюю свою мечту — уйти с газетной работы на «вольные хлеба». Но для того, чтобы уйти с номенклатурной должности, нужно было серьезное основание. Посоветовался с Мустаем Каримом и при его поддержке — он возглавлял комиссию по приему в Союз писателей — быстренько вступил в писательское братство. Написал заявление с просьбой отпустить меня из редакции по собственному желанию, поскольку, мол, хочу послужить Отечеству на ниве литературного творчества. Отпустили живым-здоровым. Подсобил мне в этом деле и секретарь обкома КПСС Т. И. Ахунзянов, он же — писатель Т. Тагиров.
Люди мечтают об отдыхе у моря. Меня это удивляло. Правда, по молодости и сам я несколько раз поддался соблазну поваляться на морском берегу.
Однажды — давным-давно — мне предложили «горящую» путевку на базу отдыха знаменитой китобойной флотилии «Слава», и я со щенячьей радостью помчался к «самому синему в мире» Черному морю. Но возле Одессы, где отдыхали китобои, оно оказалось ужасно грязным. Невелико, знаете ли, удовольствие купаться среди радужных мазутных разводов и всякого мусора. Не понравилось мне Черное море.
Не понравилось поздней и Балтийское. Угодил на побережье Финского залива в дождливое время. Было сыро, серо, неуютно.
Потом случилось пожить некоторое время у моря Ядрана — так сербы и хорваты называют Адриатическое море. Попал я туда в составе молодежной туристской группы. Это было как раз в ту пору, когда отношения между нашей страной и Югославией, омраченные расхождением Сталина и Тито во взглядах, наладились и обе стороны чувствовали себя, как влюбленная пара после глупой ссоры. Югославы среднего возраста, хорошо помнившие войну с «немчинами», узнав, что мы — из России, тут же принимались на смешанном сербско-хорватско-русском наречии высказывать приязнь к нам.
Во время первой же нашей прогулки по Белграду пожилой серб, услышав русскую речь, заговорил с нами и едва не затащил всю группу — тридцать человек — в кафе, чтобы поднять за его счет по чарочке сливовицы во имя дружбы народов. Мы благоразумно отказались от угощения. Нас уже и так слегка пошатывало: встречающая сторона за завтраком предложила пару тостов за советско-югославское братство, и мы познали силу сливовицы — родственницы нашей сорокоградусной злодейки.
