Вспоминали мы и о том, что у Ахунзянова не заладились отношения с новым Первым. Когда Шакиров работал в горкоме, Ахунзянов смотрел на него с обкомовской высоты и позволял себе иногда разговаривать с ним в начальственном тоне. Но положение переменилось, и поговорка «я — начальник, ты — дурак» обернулась острием против Тагира Исмагиловича. Вдобавок к прежним промахам он допустил оплошность, высказавшись при Первом в том смысле, что он, Первый, может не обременять себя руководством газетами, поскольку у него опытный секретарь по идеологии, профессионал в своем деле (и редактором газеты поработал, и диссертацию на тему развития печати в Башкирии защитил). Первый ответил ему ледяным взглядом и замечанием, что руководство газетами входит в обязанности первого секретаря. Дальше — больше. Первый принялся методично выбивать из Ахунзянова профессиональную спесь. Просмотрев утром республиканские газеты и обнаружив в них какую-нибудь «блоху», вызывал его к себе и вежливо (Шакиров, по-моему, всегда был по-иезуитски вежлив) указывал на ошибку, вот-де в твоем ведомстве — непорядок. Выйдя от него, Ахунзянов спускал собак на нижестоящих, срывался на крик.
Однажды мне позвонил инструктор сектора печати обкома, взмолился: Тагир, говорит, Исмагилович велел нам найти ошибку в текстовке к вашему снимку, у нас ум за разум заходит, не можем ее обнаружить, скажи бога ради, в чем она заключается. Текстовка была простенькая, на снимке, гласила она, — передовой рабочий завода резиновых технических изделий такой-то. Я тоже поломал голову, стараясь найти ошибку, но безрезультатно. К вечеру Ахунзянов сжалился над своими инструкторами, раскрыл секрет. Незадолго до этого заводу по инициативе Шакирова было присвоено имя М. В. Фрунзе. Сей факт мы в текстовке не отразили, то есть не дополнили привычное название завода словами «имени М. В. Фрунзе». В связи с этим секретарь обкома по идеологии получил очередное вежливое замечание и в сердцах устроил игру «Найди ошибку».
Чтобы предотвратить ошибки в газетах, прежде всего в «Советской Башкирии», и тем самым сохранить себе хорошее настроение, Тагир Исмагилович стал вечерами, накануне праздничных дат и торжественных местных событий, просматривать оттиски со сверстанных газетных полос. Часто оттиски возил ему я, иногда ввиду позднего часа — к нему домой. Как-то принял он меня лежа в постели, утыканный иглами, — иглотерапевт подлечивал его расшатавшуюся нервную систему.
Непосредственных контактов с Шакировым у меня тогда не было. Нет, вру, один раз в отсутствие редактора был вызван к нему на правеж. В объявлении на четвертой странице газеты из слова «Троицкий» выпала буква, получилось «Троцкий институт».
— Никогда еще не было у нас такой похабной ошибки, — начал разговор Шакиров.
Я отделался от наказания, промямлив, что за объявления отвечает не редакция, а отдел объявлений издательства, которому мы лишь предоставляем газетную площадь, но впредь во избежание таких неприятностей объявления будут вычитывать и наши корректоры.
Это был мой последний разговор с Шакировым, однако по долгу службы мне приходилось видеть и слышать его издали довольно часто — на заседаниях бюро обкома, на крупных совещаниях и торжественных мероприятиях. Я поневоле изучил его повадки, запомнил его любимые выражения. С нетерпением ждал, например, когда он скажет: «Леонид Ильич нас учит…» — от этого мне становилось весело. Фраза «трудящиеся нас не поймут» (в контексте недовыполнения плановых заданий) вызывала у меня воспоминания о моей покойной теще, хорошая была у меня теща, царствие ей небесное…
Прошло несколько лет, прежде чем Ахунзянов и Шакиров притерлись друг к другу. Все это время мы, газетчики, испытывали сверхнормативное напряжение. У меня в душе выработалась стойкая антипатия к Шакирову. Да и другие граждане вряд ли любили его. Боялись — это да. Осмелившийся противоречить ему мог угодить и в «психушку», и в тюрьму, были тому примеры. Нашему Первому симпатизировал разве лишь Брежнев. Леонид Ильич самолично прицепил к лацкану его пиджака Золотую звезду. За что? Из года в год ради красивых рапортов Шакиров выжимал из наших хозяйств выращенное ими зерно сверх всякой разумной меры, отправлял в «закрома Родины», сажая животноводство на голодный паек. В благоприятном для урожая году выгреб из республики более 3 миллионов тонн зерна и добился вожделенной цели, получил звание Героя Труда.
А народ удивлялся, почему с прилавков исчезла колбаса.
Запись:
Под крылом Григория Григорьевича Михеева я чувствовал себя более или менее защищенным, но пришла ему пора уйти на пенсию. На посту редактора «Советской Башкирии» сменил его Н. П. Каменев, работавший до этого помощником первого секретаря обкома, то есть Шакирова.
Николай Петрович пришел в редакцию с грузом странноватых для нас привычек.
