В полдень Лариса подошла к сыну — пора бы ему подняться, поесть. Толян трудно дышал, постанывал во сне. Почувствовала мать: жаром от него пышет. Осторожно расстегнула ему ворот рубашки, чтобы легче дышалось, увидела кровоподтек на груди. Расстегнула еще несколько пуговичек. Батюшки, все тело у парня в синяках!..
К вечеру Лариса выпытала у сына, что его избили. Те самые пацаны и пацанки, которые просили его подвезти до «Зеленого доыса». Встали на его пути, когда ехал обратно. Толяна это не встревожило, он ведь старше и сильней любого из них. Спокойно открыл дверцу, выставился из кабины.
— Чего вам?
— Сейчас узнаешь… — сказал один из пацанов.
Он приблизился к Толяну и неожиданно, слегка подпрыгнув, схватил его за волосы. Мигом подоспели остальные, тоже вцепились в него — вступил в силу закон волчьей стаи. Выволокли из кабины, кинули на землю, всей гурьбой принялись пинать. Пинали, пока не потерял сознание. Толян запомнил, что особенно усердствовали девчонки, стараясь перещеголять пацанов и в матерщине.
Толяну было плохо, очень плохо, он отказался от еды, лишь воды попил. На следующий день температура у него подскочила под сорок градусов, он не мог встать на ноги, временами впадал в беспамятство. Отец, попросив знакомых садоводов вызвать к переправе «скорую помощь», донес сына на руках до катера, перевез на правый берег, оттуда «скорая» увезла его в больницу.
Там, в больнице, через две недели Толян умер. У него были повреждены внутренние органы, травмы, по терминологии врачей, оказались несовместимыми с жизнью. Или жизнь оказалась несовместимой с ними.
Милиция нашла тех… не знаю, как их назвать, — для кого-то они доченьки и сыночки, а с точки зрения родителей Толяна — подонки, выродки, нелюди. Следствие длилось долго и кончилось ничем. Юные изверги на допросах делали большие глаза, клялись, что никого никогда и пальцем не тронули, а того парня видели мимоходом один раз, обратили на него внимание из-за потрясной по причине уродства машины. Потерпевший мертв, свидетелей у обвинения нет — поди докажи суду вину преступников…
Вот после этого у Ларисы и произошел окончательный «сдвиг по фазе». Венка ходил сам не свой, потерял интерес к хозяйству. Сказал Терехе о «Тянитолкае»:
— Забери, пусть у тебя стоит, видеть его не могу!
Коров с потомством продали, оставили себе только овец и коз, да и за ними приглядывали кое-как. Тем не менее козы бешено размножались. Слегка одичав, эти бестии стали грозой для окрестных садов и огородов, люди возненавидели их не менее, чем колорадских жуков.
Следующим летом, увидев Венкиных овец, я ужаснулся. Весной их не остригли, с бедняг безобразными ошметками свисала забитая колючками шерсть. Лариса как раз выгоняла их со двора, и я упрекнул ее:
— Что ж вы так, почему не остригли?
— А не нужна нам шерсть, — ответила она.
— Тогда зарезали бы, что ли…
— Мы баранину не любим.
— Зачем же их держите? Грех мучить животных.
— Отдадим башкирам или татарам на Курбан-байрам. Раньше просили продать…
Мне горько было смотреть в погасшие глаза Ларисы, а самой-то ей каково?..
К счастью, даже самое горькое горе со временем теряет свою остроту. Время, говорят, лечит, и это — правда. Тем же летом, ближе к осени, на Венкином дворе опять появилась корова. Оправился, стало быть, хозяин от душевного потрясения, ожил. Но тут жизнь снова подкинула ему неприятность. Пошел к Терехе за «Тянитолкаем»: понадобилось сена подвезти.
— Что ж, подвези, — сказал Тереха. — Только теперь ты будешь мне платить за эксплуатацию машины.
— Как это — платить за свою же машину?
— А вот так! Нынче экономика у нас рыночная. Я на запчасти потратил столько денег, что уже впятеро, наверно, перекрыл цену твоего трактора. Так что считай — все теперь мое, и бесплатно пользоваться грузовиком ты не будешь.
Венка спорить не стал.
— Ладно, черт с тобой!
Лариса немного пошумела, жаловалась прохожим:
— Что же это такое на свете творится? Тереха нас средь бела дня ограбил! Разбойник не хуже Чубайса!
Время от времени я справлялся у Венки, не восстановил ли он свое право на «Тянитолкая». Он, досадливо махнув рукой, отвечал:
— Драться мне с ним, что ли? Буду платить, пусть подавится!
После смерти Толяна прошло четыре года. Летом по утрам, еще затемно, я иду к реке посидеть с удочкой и вижу: во дворе у Венки горит лампочка. У него опять полон двор скота. Сам он доит коров, Лариса — коз. Скоро присоединят их к стаду, которое здешние скотовладельцы пасут поочередно. Потом Венка сходит в город и до захода солнца будет колотаться в своем разросшемся хозяйстве. Я задумываюсь: зачем ему это нужно? Толяна нет, старший сын в поддержке не нуждается, сами в еде не роскошествуют, одеты, прости господи, не лучше иного бомжа, — ради чего он приговорил себя к каторжной жизни?..
Наш разговор, начавшийся с суждений о кошке, против обыкновения затянулся, Венка разговорился, и я задал ему вопрос насчет целесообразности такой жизни.
