Он теперь умный, он все равно что-то придумает. Он обязательно сможет понять то, что можно будет использовать в этой ситуации в свою пользу.
* * *
Спуск с горы оказывается длиннее, чем он предполагал. Силы на исходе. Под грудиной боли становятся все невыносимее. Голова кружится, голодная тошнота не проходит.
И еще этот запах. Запах людей. Хоть он и обессилен, но этот запах ничем не перебьешь. Даже умирая, последнее, что он будет чувствовать – запах человека. Кажется, что он уже настолько въелся в его плоть, что никогда не выветрится и не отмоется.
Плохо.
Очень плохо.
Унять силой воли голод он может, забыть о ранах и собрать все силы для продолжения борьбы тоже может. Но избавиться от запаха – никогда.
Так ему кажется. И он ненавидит себя за это.
Отвлекшись своими мыслями, он едва не наткнулся нос к носу на людей. Вот, что значит думать тогда, когда надо чувствовать. Вот, что значит дать овладеть себя злостью.
Так не годится. Это не в его природе, не в его привычках. Такого с ним раньше никогда не было. Он всегда трезво (опять новое словечко, он осознает его смысл, понимает, но что тогда значит «не трезво» до него не ясно) смотрел на жизнь, на обстоятельства, на окружающее. А теперь эта тревожность, страх, безрассудство…
Не слишком ли долго он был под влиянием человека?
И что человек изменил в нем?
Когти сами собой впиваются в ствол дерева, за которым он спрятался от людей, и кора с тихим хрустом падает ему под ноги.
Вот люди. Вот они. Это добыча. А он голоден. Он можешь пойти и насытиться…
Но что-то его сдерживает.
Может, то, что это не совсем те люди, которых он бы с огромным удовольствием… порвал, защищая себя и восстанавливая, пусть и частично справедливость. Это всего лишь их детеныши. Они еще наверняка не успели сделать ничего, что бы опорочило их, сделало достойными смерти. И они вполне еще могут вырасти достойными, благородными и…
Нет-нет. Что же это он? Он начинает уже жалеть и понимать… людей? Что это с ним? Они сделали столько зла ему, его семье, его роду, всей Природе, и после этого он еще пытается их защищать? Все они одинаковы. Даже эти маленькие дети, собирающие не то грибы, не то ягоды, мирно и весело играющие возле своих жилищ, добрые и отзывчивые к своим родителям, даже они когда-нибудь вырастут и станут такими же, как и все – убийцами и захватчиками. Это не их вина. Это их среда. Их уже сейчас воспитывают будущими царями природы. Это впитывается в их кровь с молоком матери… Поэтому их кажущаяся доброта – всего лишь маска, иллюзия. Они обречены стать такими же, как и их родители и наставники. Иначе они будут изгоями, их вышвырнут из своего общества, слепо идущего за ложными ценностями.
Жалко и обидно. И несправедливо.
Эх, опять он становится похожим на человека. Жалость и несправедливость. Он раньше никогда и не подозревал о таких понятиях.
Дети скрываются за пригорком, и он, выжав еще немного, продолжает спуск.
Внезапно в кустах он заметил движение, напрягает слух, ноздри расширяются. Да, пища. Скорей всего птичье гнездо.
Насколько можно осторожно он подкрадывается, проявляя все свое умение, приоткрывает занавес веток. Всплеск крыльев, он хватает рефлекторно. Птица. Довольно крупная. Чтобы она не трепыхалась, он легким движением руки ломает ей шею и откладывает в сторону. Переключает внимание на гнездо. К сожалению, там никого больше нет. Птенцы, если они тут и были, давно выросли и теперь порхают по лесу.
Ну что ж, хоть что-то…
Он берет птицу в руку, встает. Ловит запах леса, потягивая ноздрями. Нет, поблизости больше никого, можно идти дальше. Очень осторожно.
Вспарывает птице брюхо когтем, двумя пальцами не спеша достает и съедает внутренности своей первой за долгое время добычи. Продолжает спуск к серым домикам.
Глава 4.
– Ну что, напарник, какие наши дальнейшие действия? – спросил Глеб, самозабвенно тыкая пальцем по кнопкам пульта. По всем каналам, как назло шла одна реклама. – Разбудил в такую рань, все планы мои сбил, а сейчас сидишь, молчишь.
Бедный пульт, подумал я.
– Напарник? – спросил я.
– Ну, а как же! Мы теперь не просто друзья, у нас общее дело! Значит, мы напарники.
– Ну, ладно, пусть будет напарник, – сказал я, встал, подошел к окну, невидяще посмотрел на двор. Дети бегали на площадке, бабульки сидели на лавочке. Все, как обычно, обычный день. Для них. Но не для меня.
Я был твердо уверен, что мой сон был знаковым. Я чувствовал, что пробудил некое существо, оно сбежало из плена. Где оно находилось? В глубине леса забор с колючей проволокой, подземные помещения – все это явно скрывалось от глаз обычных обывателей. И наверняка хорошо охранялось.
– У меня такой вопрос дурацкий, – сказал Глеб, отключая телевизор. – С чего ты вообще решил, что пробудил какое-то существо.
– Все дело в том, что я не знаю ну вот так прямо, как мы привыкли. Это знание оно у меня как бы уже есть изначально, словно откуда-то сверху. Как месседж, только не в телефоне или компе, а в голове. Думаю, что я должен был его пробудить и дать сбежать.
– Для чего? Что он такое вообще?
