Степан сунул скрюченной в три погибели старухе копейку и вслед за Данелом вошел в набитый до отказа богомольцами храм. Осенив себя крестом, он поклонился в спину какого–то горожанина и стал разглядывать внутреннее убранство собора. Над головой огромная люстра. Сотни свечей горят в ней, наполняя помещение запахом расплавленного воска. Степан перевел взгляд с люстры на иконостас. Что и говорить, потрясающее зрелище. Блеск позолоченной резьбы, сверкание драгоценных камней в золотых и серебряных лампадах, суровые лики святых, расположившихся поодиночке на стенах и целой компанией над царскими вратами и смотрящих с потемневших иконных досок с угрюмым видом тюремных надзирателей: «Ужо попадитесь только...» — все это подавляло толпу, внушало верующим мысль о собственном ничтожестве перед великолепием и всемогуществом небесных сил.
— Господу помолимся!
Голос у батюшки жиденький, бесцветный. Зато облачение на нем сияет небесным цветом. Прямые, как конский хвост, рыжеватые волосы ниспадают с остроконечной головы священнослужителя на ярко-голубую ризу, расшитую золотыми и серебряными узорами. Такая же рыжеватая борода, узкая и редкая, обрамляет красноносенькое личико, на котором поблескивают из–под мученически изломленных бровей острые, как шильца, глазки.
«Однако здесь жарче, чем в бане», — подумал Степан, чувствуя, как между лопатками по спине покатилась холодная капля, и незаметно от Данела попятился к выходу: пока служба кончится, лучше погулять по городу. Обогнув храм по круговой сплошной галерее, он вышел к южной калитке соборной ограды.
— Что, аль служба началась уже? — спросил у него встречный мужчина в черном картузе и длинных до колен сапогах. По тому, как при ходьбе он широко и не слишком уверенно ставил ноги на дорогу, нетрудно было догадаться, что их владелец влил в себя сегодня не один стакан хмельного зелья.
— Да, началась, только что, — ответил Степан, подаваясь в сторону. — А где тут у вас главная улица?
Встречный с любопытством уставился на незнакомца.
— А ты откель будешь? — спросил он вместо того, чтобы ответить.
— Мы–то? С хутора. Ну, пока, дядя...
— Постой. Экой шустрый. Ты, случаем, не социалист?
— Не, я сапожник.
— А водку пьешь?
— Кто ж ее не пьет...
— Пойдем угощу.
— С удовольствием, но некогда.
Мужчина от удивления даже по животу себя хлопнул.
— Ты знаешь, от кого отказался принять угощение? — он откашлялся, словно селезень прокрякал.
— Не имею чести знать.
— То–то, «не имею». От самого Неведова Григория Варламовича, понял?
— Ну и что? — улыбнулся Степан — его начал забавлять этот разговор.
— А то, что я имею два дома, магазин и мельницу, понял? У меня, к примеру, денег — куры не клюют.
— У меня тоже не клюют, — засмеялся Степан.
— Почему не клюют? — не понял богач.
— Да клевать нечего.
Отрекомендовавшийся Неведовым удовлетворенно расхохотался и, достав из кармана сафьяновый бумажник, предложил:
— Хочешь красненькую?
— Оставь, господин, для своих детей.
— Что?! — Отказываешься от денег? Ну не дурак ли?
— Прошу без дураков, — Степан повернулся, намереваясь уйти, но словоохотливый богач удержал его за рукав:
— Хоть и дурак, но обожди. Ей-богу, первый раз за всю свою жизнь встречаю, чтобы от денег отказался. Аль своих невпроворот?
— Мне хватает.
— Ишь ты, «хватает». Гордый, подлец, сразу видно.
— Прошу не...
— Ничего, слопаешь: и подлеца, и дурака. За деньги, брат, все сожрешь. Деньга, она любую гордость ломает. Знаешь, как я свое богатство наживал?
— Мне не интересно.
— Ничего, послушаешь. А нет — я городового кликну, вон на углу стоит. Скажу, что ты этот самый... и будешь сидеть в каталажке как миленький. Хочешь? Так вот слушай.
«И надо же мне было попасть на глаза этому пьяному идиоту», — затосковал Степан.
— Так вот слушай, — продолжал Григорий Варламович. — Хватанул я горя сызмальства. Уж досталось, как той Сидоровой козе. Разве только жернова не вертели у меня на голове. И не везло притом страшенно. Бывало, в батраках: сяду за стол обедать, всем попадается печенка или сердце, а мне — легкое. Зато на работе: всем — что–нибудь полегче, а мне — самое тяжелое. Тащишь кожу вонючую — с души, воротит, а все равно прешь. И-ык! Теперь за меня другие эти кожи таскают. Так возьмешь деньги? — рассказчик неожиданно повернул к прежней теме.
— Нет.
— Ах так? Ну, я тоже гордый. Эй, Змеющенко! Иди–ка сюда!
У Степана оборвалось сердце: «Влип и до него же по-дурацки!»
— Чего изволите-с? — полицейский, подбежав, почтительно отдал честь. У него добродушно-круглая физиономия, на которой прежде всего обращают на себя внимание такие же круглые, чертовски веселые глаза.
— Вот этого злодея нужно проводить в участок.
— Чего он исделал, ваше степенство?
— Не хочет брать моих денег — брезгует. Я так думаю, это подозрительная личность, анархист какой–нибудь.
Полицейский от удивления похлопал светлыми ресницами и тотчас набросился на Степана, словно науськанная хозяином собака:
— Зачем же ты, болван, отказываешься, ежли они-с тебе добра желают?
— Я думаю...
— Молчать! — гаркнул блюститель порядка. — Сейчас же возьми деньги и чтобы духу твоего здеся не было!
