— Дубовских служит в Казначействе, демократ, но я бы сказал, с кадетским уклоном. Бичерахов — инженер, поборник «широкой демократии». Ненавидит монархию, но сам обеими руками держится за меньшевистскую теорию «чистой революции», без насилия и крови. Они с Игнатом два сапога пара, хотя и стоят на разных платформах.
— От таких бы подальше, — вздохнул Степан. — Помнишь «петухов» в камере? Раскукарекаются, бывало, какие они социал-демократы, верные слуги своего народа и как готовы за него пострадать, а зайдет в камеру кто из тюремного начальства, завиляют хвостами: мы–де сюда по ошибке попали, мы всегда выступали против вооруженного восстания. Недаром и фамилия у ихней предводительницы — Брешко-Брешковская.
— Зря ты так резко. Бичерахов и Дубовских в конечном счете хорошие товарищи. Я уверен, что рано или поздно они полностью станут на позиции большевиков. С ними только надо работать...
— Черного кобеля не отмоешь добела. Ну да поживем — увидим. Только, прошу тебя не называй меня своим друзьям-демократам, как нынче богомазу из станицы.
— Тихон Евсеевич — надежный человек, — вновь насупился Темболат. — Меня с ним познакомил Неворуев, а он–то знает...
— Это я к слову, не обижайся, — попросил Степан и полез в карман за кисетом.
А Темболат подумал про себя: «Как вырос он политически за эти два года, не узнать».
— Давай спать, пока мы с тобой не поссорились ради встречи, — предложил он, взглянув на часы, которые показывали далеко за полночь.
— Знаешь, а не пойти ли мне все–таки в станицу? Данел будет беспокоиться.
Темболат насупил брови.
— Не отпущу сегодня. Да ты впотьмах и дороги не найдешь. Утром скажешь Данелу, что подвыпил да в номерах Каспара Осипова и проспал до утра.
Улеглись рядом на кровати, но уснуть сразу не смогли.
— Митьку рыжего помнишь? — гудел из–под одеяла Темболат.
— Еще бы, — отвечал Степан.
— Когда меня отправляли по этапу, он мне шерстяные носки подарил. «Бери, — говорит, — астроном (помнишь, меня так в камере звали за то, что читал вам лекции по астрономии?) В Иркутске зимой такой морозяка, что ты, южный человек, без теплой одежи в два счета загнешься». Добряк. А Сергея не встречал больше?
— Нет, не пришлось...
И снова перед глазами друзей общая камера в томской перевалочной тюрьме-крепости и широкое, слегка тронутое оспой лицо Сергея. «Это меня в детстве цыплята поклевали, очень я, видать, сладкий был», — шутил он позже. А в первый день своего заточения весело и энергично перезнакомился со всеми обитателями камеры и предложил следующую программу деятельности:
— У вас тут застой и унынье. С таким настроением можно жить только в монастыре, а в тюрьме — не годится. Предлагаю: первое — переизбрать редколлегию журнала «Тюрьма», дабы внести в его содержание дух оптимизма и веры в окончательную победу рабочего класса; второе — с завтрашнего дня, нет, с сегодняшнего приступить к учебе. Нельзя, товарищи, терять ни одного часа времени в бездействии...
— А я тебя знаю! — перебил новенького рыжий парень, подходя к нему с дружеской улыбкой на веснушчатом лице. — Тебя Сергеем зовут. Ну, спасибо, браток. Если бы не ты тогда со своими ребятами, всем бы нам крышка.
— Когда? С какими ребятами? — удивился названный Сергеем:
— Да в этом... Управлении дороги. Там еще митинг был. Ну, когда черносотенцы подожгли нас со всех сторон и стреляли всех подряд, вспомнил?
— Теперь вспомнил, — улыбнулся Сергей. — А ты как туда попал?
— Знакомый студент Васька Шумилов — может, встречал когда? — затащил меня туда на митинг. Убили его, гады... А ты молодец, здорово шпарил в окно из нагана.
— Постой, постой, — обрадовался Сергей. — Я, кажется, тебя тоже помню. Ну да, такой же здоровый и... — он замялся, стесняясь произнести слово «рыжий». — Это ведь ты тогда пьяного мясника по голове...
— Табуреткой жвякнул? Я, а кто же. Митькой меня зовут. Я из Омска. Возле Культур-технического училища живу. А ты видать, здешний, томский?
— Здешний, российский, — весело блеснул зубами Сергей. — За что посадили?
— За книжки. Нашли у меня при обыске. Хоть бы мои были, а то — Васьки-покойника.. Я их даже не читал вовсе. Раскрыл одну, а там: «социализм», «диктатура пролетариата» — все какие–то скучные слова. Вот я про Шерлока Холмса читал, так...
— Скучные, потому что непонятные. А чтобы слова стали понятными, учиться надо. Господин надзиратель! — подошел Сергей к дверному «волчку», — вы не могли бы нам принести учебник ну... хотя бы по астрономии.
— Такого не имеется, — проворчало за дверью. — Святое писание, ежли желаете, могу принесть.
— Писания не надо, — рассмеялся заключенный. — Мы ведь, папаша, атеисты.
— Так что с того, что артисты, — возразил надзиратель. — Мово кума Матвея брат тоже служит в этих самых, а как задает про жития святых расписывать — аж слеза прошибает. Ну, глядите сами, не надо, так не надо, — отверстие в двери захлопнулось. Однако прошло минут пять и оно вновь открылось. Тот же голос сообщил:
— Принес книжку. Може сгодится? Осталась тут в одиночке после такого же сицилиста, в расход нынешней ночыо отвели, царствие ему небесное — тоже ведь человек.
