Данел вздохнул: какой–то чудной этот русский — отказывается от араки. Зачем тогда на свете живет? Знал бы, что пить не будет, поехал бы домой через Колунбашев.
Некоторое время ехали молча.
— А знаешь, ма халар, что я думаю, — вновь нарушил молчание хозяин арбы, — хутор не очень веселый, не веселей нашего. Ну ты подумай, много ли бедняку земли под саклю надо — саженей десять. А ему не дают, говорят, нет земли. Как нет? Почему нет? Посмотри, Степан, сколько ее кругом — ого!
Данел обвел рукой раскинувшуюся во все стороны буроватую, с ярко-зелеными пшеничными полосами степь, над которой плавно кружили орлы, снова вздохнул:
— Земли много — правды мало.
Предчувствие не обмануло Степана. Еще вовсю светило солнце, лаская теплыми лучами пшеничную поросль и наливая ее жизненным и соками, а уже что–то переменилось в природе: незаметно исчезли с неба пернатые хищники, умолк и спрятался в прошлогоднем бурьяне жаворонок, легким ознобом пробежался по разгоряченной спине свежий ветерок, из норы высунулся любопытный суслик, посмотрел на арбу, тревожно свистнул и скрылся под землей; западный край неба быстро наливался свинцовой синью, словно пиявка чужой кровью. Вот она заняла полнеба. И теперь это уже не синь, а черно-белая туча, похожая на вывалянную в грязи собаку, несется по небу, стараясь ухватить оскаленной пастью зазевавшееся солнце. Кто–то выстрелил ей вслед из исполинского ружья. Голубая вспышка стегнула по глазам, и рокочущий грохот пронесся над землей, сотрясая небесные устои. Лежащий на руках Дзерассы Казбек то ли от грома, то ли от попавшей на лицо дождевой капли зашелся в плаче. Солнце скрылось в пасти лохматого чудовища. Сразу стало темно и неуютно в бескрайней степи. Сильный порыв ветра ударил в лицо — будто где–то позади открылась внезапно в одном из горных ущелий гигантская дверь, и образовался сквозняк. Испуганно передернул ушами Красавец, услышав шум приближающегося ливня, повернул голову к человеку, словно спрашивая: «Продолжать путь или остановиться?»
— Погоняй! — крикнул Данел, — пока дорога не раскисла, надо домой добраться, а то в степи ночевать будем.
Он соскочил с Витязя, выдернул из–под Дзерассы полсть и, усевшись на арбу, укрыл ею себя и своих спутников. И тотчас пошел дождь — словно картечыо застучал по полсти. Еще раз сверкнула недалекая молния, снова с треском разорвалось над головой какое–то крепкое полотно, и кто–то в тяжелых сапогах побежал вприпрыжку по железному куполу неба. Дождевые картечины слились в единую мощную струю.
— О бог, создатель наш! Страшное горе пришло с грозой в нашу саклю! — это навстречу еле ползущей по грязи арбе выскочила из ворот Даки, дергая себя за волосы и ударяя ладонями по заплаканным щекам.
— Что случилось? — Данел бросился навстречу жене, в груди у него бешено заколотилось сердце: «Неужели кого–нибудь из детей не уберегла?»
— Святой Уацилла поразил огненной стрелой нашего дорогого Чора! — выкрикнула сквозь рыдания Даки, выхватывая из рук Дзерассы своего мальчика и прижимая к груди. — О горе нам, горе!
Данел почувствовал, как отлегло от сердца: «Ох, дурная баба, напугала как!» Это — в мыслях, а вслух — следующее:
— Ой-ей, святой Уастырджи! Почему не заблудил мою арбу в степи, чтобы не слышать мне такую горькую сесть? — Данел бросил наземь шапку, ударил себя кулаком по лбу. — Уй-юй! брат мой Чора! Да умереть бы мне вместо тебя. Зачем ты ушел от нас? О-о-оей! Грудь моя разрывается от горя и слез!
Ударяя себя кулаком по голове, Данел направился к дому покойного. Степан, еще не осмыслив до конца происшедшего, побрел следом за ним.
Около убогой мазанки Чора с настежь раскрытыми воротами, несмотря на дождь, многолюдно, Хуторяне толпятся в маленьком пустом дворе, они мрачны и безмолвны. Лица у мужчин неподвижные, отрешенные, как у восковых манекенов. Женщины — те гораздо активнее. Сквозь видимую скорбь то и дело прорывается на их лицах любопытство и желание даже в такой неподходящей обстановке, как похороны хуторянина, поделиться своими новостями и узнать чужие, обсудить достоинства и недостатки намечающейся супружеской пары и вынести осуждение последним проделкам хуторской ведьмы бабки Бабаевой, которая сегодня взяла на себя по собственной инициативе руководство «хором» плакальщиц. Через открытое окно и дверь доносится ее басовитый, с хрипотцой голос:
— О ма бон [32]! Что мы будем делать, если закатилось наше солнце?
И тотчас нестройный хор женских голосов с рыданием подхватывает траурный запев:
— О ма бон!
Данел, продолжая самоизбиение, приблизился к покосившейся лачуге почившего родственника. Стоявшие у входа мужчины молча расступились, пропуская его в душное от множества людей помещение. Следом протиснулся в узкую дверь и Степан.
Чора лежал на снятой с петель двери, которая в свою очередь покоилась на двух низеньких скамеечках. Он был уже обмыт и обряжен. Ноги связаны ленточкой, челюсть тоже подвязана. В сложенных на животе руках теплится восковая свечка. Такая же свечка горит в тарелке с цандли — сладким рисом. На подоконнике стоит стакан с водой.
