— Один старик холером помирал, мне сказал:«Дай честное слово, что когда помру, в церкви службу закажешь, — я тебе тайну говорить буду». Я честное слово дал — не жалко, а он мне рассказал, где копать курган надо — там много золота есть. Нашел курган, небольшой такой. Много копал, замучился совсем. Там —камень большой. Стал поднимать — не могу. Пошел к калмыкам: «Помогите, пожалуйста, денег дам». Подняли камень, а там мертвая баба лежит, кости одни. На костях шелковый бешмет. На поясе золотая пряжка. Череп в шапке лежит. Под шапкой — блюдо серебряное. Коса длинная, черная, как змея, на нем и эти вот, — рассказчик прикоснулся рукой к газырю с серьгами, — лежат там, где уши были. Я брал, в карман клал. Думал: «Теперь я богатый. Блюдо продам, браслеты продам, много денег получу. Калмыкам немного дам, попу на службу в церкву дам, остальное себе заберу, тестю ирад заплачу, Настонку замуж возьму, Ай, как хорошо будет! Надо помянуть мертвую бабу». Бутылку водки из мешка достал — калмыков угостил и сам выпил. Весело было. Слышим — кони скачут. Это урядник лисицу в степи гонял. Свесил над могилой усы: «Кто грабить покойников разрешал?» Никто не разрешал. Меня — в зубы, калмыков — в зубы. Все золото забирал, серебро забирал — одни кости и тряпки в могиле остались.
Степан усилием воли сдержал рвущийся из груди смех. Почувствовал, , что если не удержится — рассмеется, обидит старого неудачника крепко.
— Что же дальше было? — спросил подчеркнуто серьезно.
— Дальше? — переспросил Чора. — Пошел все дальше и дальше — к своей сакле. Очень далеко — дальше некуда. Дорогой думал: «Денег нет, Настонку карапчить надо, серьги дарить ей буду».
— Ну и скарапчил?
— Нет, не скарапчил, она замуж вышла.
— А серьги что ж не подарил?
— Что я, совсем дурак — чужой бабе золото давать? Спрятал в газырь: когда жену — куплю, ей отдам. Ай-яй, старый ишак: совсем про них забыл. Всю зиму голодный ходил, на груди золото носил. Кудыр, совсем кудыр! — и Чора, сняв папаху, несколько раз ударил кулаком по своей блестящей лысине.
Он долго молчал, очевидно, предаваясь горьким воспоминаниям, потом, будто вернувшись издалека, спросил:
— Так ты мне скажи, ма хур, что такое Государственная Дума?
Степан наморщил лоб, почесал черными от сапожного вара пальцами широкую шею.
— Как бы тебе объяснить получше... Государственная Дума — это когда правит царь государством не один, а вместе с депутатами, выборными от народа, понял?
— Как наш пиевский старшина со старейшинами, — обрадовался Чора собственной сообразительности. — Ох, и сукины сыны эти выборные. Я у Алыки Чайгозты, отца Тимоша, да не достанется ему в Стране мертвых места у теплого очага, целый год проработал батраком, а он мне вместо денег по шее дал. Пошел я в Пиев на него жаловаться, а старшина на меня как закричит: «Ты что клевещешь на порядочного человека?» Это Чайгозты — порядочный человек? Он у Коста Татарова землю отобрал, у вдовы Адеевой корову отнял; у Бехо Алкацева все зерно из кабица выгреб. Твои выборные в Государственной Думе тоже такие разбойники?
— Они не мои, — засмеялся Степан, беря в руки молоток. — Но ты правильно понимаешь: депутаты Государственной Думы в большинстве — своем стоят за интересы помещиков и капиталистов, потому что они сами помещики и капиталисты. «Ворон ворону глаз не выклюет», — говорят у нас.
— А у нас говорят «Паршивая лошадь о паршивую трется», — козырнул в свою очередь пословицей Чора и вздохнул: — Скажи, ма халар, там, где твоя родина, бедным тоже плохо живется?
— Бедным всюду плохо живется, — ответил Степан.
— А когда–нибудь будет им хорошо?
— Будет, если они дадут всем богачам по шапке и станут сами себе хозяева.
— Зачем же им давать еще по шапке, когда у них своих много? — затрясся Чора от смеха. — Ой! Живот мой лопнет и выльется пиво, которым меня угощал этот старый дурак Мате.
Степан хотел было объяснить неграмотному горцу, что в выражении «дать по шапке» заложен иной смысл, но смешливый старик замахал руками.
— Не надо, дорогой, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Чора не дурак, он все понимает. Ты посмотри на мою шапку: облезла, как старая собака, Тимош Чайгозты такую не возьмет.
Насмеявшись, снова погрустнел:
— Как дашь по шапке Тимошу, если у него пол-хутора родственников. Да в Пиеве столько, да в Моздоке. Вон Коста Татаров: от голода у него пупок к спине присох, а в драке за Тимоша встанет, потому что он ему родня: его дед и его дед были двоюродные братья.
— Выходит, Коста любит Тимоша? — Степан искоса взглянул на Чора.
— Как лошадь арбу: чем она тяжелее, тем больше любит. Коста Тимоша зарезать готов — столько он ему зла сделал: землю отнял, зерно отнял.
— Почему ж он за него заступаться должен?
— Э... непонятливый какой, — скривился Чора. — Я же тебе по-русски говорю: родственники они, понимаешь? Закон у нас такой.
— Неважный закон, — покрутил головой Степан. — Я так думаю: Коста больше родственник тебе, чем Тимошу. И Данелу твоему и Бехо Алкацеву.
