Ольга вопросительно взглянула на Степана: не скупись, мол. Тот, сгорая от стыда и злости на самого себя, достал из кармана серебряную монету с изображением самодержца «всея великия и малыя Руси», сунул ее не глядя и зашагал прочь. Ольга бросилась за ним, схватила за рукав, но он, не останавливаясь, бросил через плечо:
— Отвяжись...
Микал пересчитал деньги: общая сумма составила шестьдесят два рубля сорок пять копеек. Недурно! Вот так в течение получаса заработать столько, сколько хорошему мастеру не заработать и в два месяца. Что значит иметь на плечах голову, а не пустой горшок.
Он озорно подмигнул встречной молодой, роскошно одетой барыне, получив в ответ что–то неприветливое на французском языке, направился мимо тюрьмы к терскому берегу. Но он не успел скрыться за углом этого мрачного здания, как до его слуха донеслись гортанные крики, упрекающие кого–то в нечестности. Микал оглянулся — недалеко от базарной площади только что обобранная им группа ногайцев наседала на русского купца, тыча ему в нос мануфактурные этикетки.
— Твоя большой жулик иест! — кричал пронзительно Абдулла, — Корова брал, худой денга давал. Мне началнык хотел тюрьма сажал. Давай кароший денга!
— Идите к чертовой матери! — хрипел в ответ «большой жулик». — Я вас в первый раз вижу, босотва кривоногая. А ну, прочь отсюда!
Но ногайцы, крайне озлобленные неслыханным обманом, продолжали наседать на Неведова подобно стрижам, атакующим разбойника-ястреба.
— Что за шум?
Это городовой Змеющенко в черной шинели с надраенными орластыми пуговицами спешил к месту происшествия, поддерживая левой рукой саблю, а правой уже издали намереваясь ухватить за шиворот нарушителя общественного порядка. Его круглые немигающие глаза красноречиво свидетельствовали, что в данном случае ястреб не купец, а он, Федор Змеющенко, самая внушительная личность в околотке. Тем не менее, приблизившись к центру беспорядка, он притронулся пальцами к головному убору и спросил как можно деликатнее:
— Что произошло, ваше степенство?
— А... это ты, братец? — повернулся, к блюстителю порядка окруженный со всех сторон купец второй гильдии. — Разгони, пожалуйста, эту вонючую сволочь. Попрошайки несчастные... Проходу от них нет добрым людям.
— Сам жулик! Корова даром забирал, плохой денга давал, — снова заверещал Абдулла и протянул полицейскому пачку красивых бумажек. Его товарищи тоже затрясли в воздухе «плохими деньгами», отчаянно жестикулируя и крича одновременно на ногайском и русском языках.
— Осади назад! — гаркнул Змеющенко, вращая вылупленными в порыве служебного рвения глазами. — Давай по порядку. Вот ты говори, в чем дело. Та-ак... вместо денег картинки давал? Вот они-с? Хорошо... Придется доложить их благородию господину приставу.
Микал не стал дожидаться окончания этой скандальной сцены. «Дурак! Пожалел дать сотню порядочному человеку, теперь придется эту сотню полицейскому отдать», — подумал он о Неведове и поспешил на всякий случай скрыться за углом тюрьмы. Выйдя к Тереку, он пошел по излучине и в том месте, где Графская улица неожиданно обрывается на крутом берегу среди куч мусора и далеко не графских отбросов, столкнулся с Кузьмой. Взглянув на его физиономию, Микал понял, что у него не скребут на душе кошки и что жизнь для него не такая уж безнадежная штука.
— Ну что? — без всякого почтения обратился к сыну атамана казачий писарь.
— Вот, — Кузьма разжал кулак и довольно рассмеялся, — целковый, как в грязе, нашел.
Микал с невыразимым презрением посмотрел на подопечного.
— Где они? — спросил резко.
— Этот, который рупь дал, ушел вон туда, — Кузьма махнул рукой в сторону рощи, — а Ольга осталася тама. Ревёть.
— Почему ж ты ее не забрал с собою?
— Спробуй забери, — ухмыльнулся Кузьма. — Глаза выцарапает.
— Да ты и вовсе, как я погляжу... — процедил, сквозь зубы Микал и зашагал по тропинке дальше.
Кузьма недоумевающе посмотрел ему вслед.
— Коней аль однех бросил на базаре? — крикнул он. — Цыганы уведут, не дай бог, папаша в гроб загонит.
Но Микал даже не обернулся.
Тогда Кузьма поспешно перекрестился и неуклюже побежал по грязной, убогой улице с таким благородным названием. «Убьет папаша!» — повторял он про себя одни и те же слова, подгоняемый мыслью о возможной пропаже.
Оставшись одна, Ольга некоторое время стояла неподвижно, оглушенная тяжелым словом «отвяжись», затем повернулась спиной к мосту, по которому удалились оба мужчины, и медленно побрела вдоль разбитой колесами дороги, машинально обходя лужи и колдобины. Никаких мыслей в голове, никаких чувств в груди. Пусто, голо, как на ветках черной от дождей дикой груши. Только тупая боль в сердце. Затаилась в самой середине, как вон тот сморщенный плод, что одиноко висит средь голых сучьев.
Какой–то зубоскал-казачина, лежа поверх мешков с мукой на возу, который со скрипом тянет по грязи пара быков, крикнул дурашливо:
— Эй, красотка! Ты часом не заблудилася? Давай вместях поблудим, — захохотал он, радуясь открытому им двойному смыслу в таком, казалось бы, безобидном слове.
Но Ольга прошла мимо, не удостоив шутника даже взглядом.
