— В таком разе помарает руки Сеня Мухин… об тебя, — сказал он, выразительно взглянув на стоящего тут же улыбающегося верзилу в опорках. А бандиты одобрительно заржали. Делать нечего, Ваня расправил в руках плеть.
— Ложись. — сказал он хмуро мальчишке, по–прежнему избегая его взглядов.
— Да ты что?! — крикнул Чижик, хватаясь за трусы и пятясь к фургону.
Но к нему быстро подошел верзила в опорках и с недоброй ухмылкой на плоском лице сграбастал его, как ягненка.
— Ну, чего дергаешься? — упрекнул он свою жертву, укладывая на усыпанный овечьим пометом песок и зажимая его голову между коленями.
— Ай! — взвизгнула жертва под ударом плети и засучила ногами. — Мишка! Падла! Зачем бьешь? А еще кореш называется!
Снова свистнула плеть, напомнив истязуемому мальчишке, что он не однажды кормил своего палача украденной в станционном буфете колбасой, о чем и сообщил ему под веселый гогот окружающих.
— Сволочь! Жлоб! — кричал он вне себя от боли и обиды. — Мы думали, на волю подорвал, а ты бандитом заделался!
Третий удар он решил встретить каскадом еще более виртуозной ругани и обещанием расправиться с «иудой» силами чоновцев, которым он изменил, уйдя к бандитам. Но удара не последовало.
— Будя пока, — раздался над ним голос атамана. — Про какого он тут Мишку гутарил? Про тебя, что ль? — ткнул он рукояткой собственной плети в грудь Шкамарды.
— Плетет не знай чего, — развел руками Шкамарда. — Про колбасу какуюсь… Да я его и в глаза никогда не видел, гниду эту. Чего, дурак, зря наговариваешь на человека? — накинулся он на Чижика, снова занося над ним плеть. — Какой я тебе кореш? И ни в каком детдоме я не жил, а находился под следствием в тюрьме за убийство, понял? Вон человек может подтвердить, — показал он на бандита с плоским лицом. — И тебя я, шкет, знать не знаю и знать не хочу.
Поднявшийся с земли Чижик с еще большим недоумением воззрился на своего истязателя. Неужели ошибся? Неужели есть на свете еще одни такие же серые и круглые, как у ястреба, глаза?
— Зато я тебя, поганца, знаю, — раздался сбоку от фургона голос дяди Феди. — Ишь ты как вырядился под партизана — сразу и не признать. А я–то думал, куда он девался? То все неразлучной тропкой ходили, а нонче, гляжу, малец один остался.
— Постой, постой, откуда ты знаешь Ивана? — удивился атаман.
— Да какой же это Иван? — усмехнулся дядя Федя. — Это Мишка Картюхов. Из нашего детдома. Член группы содействия ЧОН. В операции участвовал. Это когда ты, Василь Кузьмич, со своими партизанами на Веселом активистов гонял.
— Ах ты паскуда! — атаман невольно потянулся к кобуре за наганом, но тут же взял себя в руки. — Ну, ну, продолжай, Федор, — поощрительно кивнул белокурым чубом детдомовскому вознице.
— А чего продолжать. Малец–то, видать, попал сюда сам по себе, видишь, даже без одежки, а что касаемо этого, — ткнул он пальцем в мнимого Ивана, — то неначе подослан в твой отряд гепеушниками.
— Да ведь он помог бежать из тюрьмы Семену! — оторопело воззрился на дядю Федю атаман, все еще надеясь, что произошла ошибка.
— Вот–вот! — обрадовался дядя Федя. — Помог Семену. За то, что он его батьку в восемнадцатом году на цугундер вздернул? Это же Васьки Картюхова сынок, Василь Кузьмич.
— Чего? — изумился атаман.
— А того. Забери–ка у него оружию и повесь его самого, покель он вас всех не запродал советчикам.
При этих словах одетый казаком юноша дернулся было, чтобы выхватить из кобуры наган, но его упредил Семен Мухин.
— Гада ползучая! — прохрипел он, ухватив его за руку своей железной ручищей и спрашивал взглядом у атамана, что с ним делать дальше: то ли придушить на месте, то ли и впрямь повесить. Вот только на чем? Вокруг — ни деревца, ни какого–нибудь подходящего столбика.
— Посади покеда обоих в яму, — распорядился атаман, весьма расстроенный случившимся. — Я с ними еще погутарю, когда возвернемся. А сейчас, братцы, седлайте коней, поедем к соседям нашим, федюкинцам, — обратился он к остальным бандитам. — Для чего, узнаете апосля. Дело намечается шибко серьезное. Вот их благородие гражданин подполковник доложит об этом на совместном собрании.
Все посмотрели на подполковника, одетого в какой–то старый пиджак вместо кителя: во все время разыгравшейся на его глазах драмы он стоял в стороне у фургона, вместе со своим очкастым спутником и молчал.
Яма оказалась действительно ямой, глубокой, довольно широкой внизу и совсем узкой вверху — как кувшин, зарытый в землю. Мухин бесцеремонно столкнул в нее узников одного за другим и, пообещав им кровавой расправы в ближайшем будущем, возвратился к своим товарищам.
— Эх, Чижик, Чижик! — вздохнул бывший атаманский ординарец, едва лишь стихли наверху шаги бандита. — Зарезал ты меня, кореш, без ножа.
— Откуда же я знал, — виновато вздохнул и Чижик, ежась от погребной прохлады.
Мишка снял с себя верхнюю рубаху, отдал голому товарищу.
— Еще и плеткой хлестать начал, — продолжал Чижик, надевая рубаху. — Я–то потом понял маненько, да что толку — все равно тебя дед наш узнал. Должно, конец нам обоим, а?
