— Брешешь, старый! — крикнула Гавриловна и обессиленно откинулась на подушку.
— Брешет пес да евоный сын, да ты вместе в ним, — огрызнулся Евлампий, однако не теряя при этом хорошего настроения. — Спроси у Дениса, он про ихние полюбовные дела доподлинно знает.
— И Денис твой брешет, коли так. Слава богу, разрешилась бабочка вовремя, как положено.
— Вовремя? — рассмеялся Евлампий. — А ты посчитай, девка, получше. Она когда домой заявилась? В ноябре. А когда родила? В июне. То–то же…
— Андрейка семимесячным родился, — глухо проговорила больная.
— Ну ежли так, — снова ухмыльнулся Евлампий.
Гавриловна повернула к незванному осведомителю посеревшее от страданий лицо.
— Ты зачем сюда заявился? — устремила она на него горящие ненавистью глаза. — Возмутить мою душу перед смертью? Какой же ты гад апосля этого. Я же тебе не говорю ничего худого про твою сноху, а ить все видели, как она в автомобиле с приезжим осетином надысь в коммуну ездила.
— С каким осетином? Когда? — опешил Евлампий. Но Гавриловна не сочла нужным вдаваться в подробности.
— Сей же момент метись отселева! — прошептала она обессиленно. — И чтоб духом твоим ежовским не смердело. Вот погоди, доложу я энтому начальнику, как ты его срамишь в народе, он тебя не только в Архангельскую — в Могилевскую губернию отправит.
— Тю на нее! — взмахнул бадиком Евлампий и поднялся со стула. — И чего взбеленилась? Ровно с чепи сорвалась. Сама уже одной ногой в энтой самой Могилевской, а от правды, как черт от ладана, прячешься. Вот и делай после этого доброе людям. Тьфу! — с этими словами старик вышел из помещения.
А Гавриловна долго еще лежала недвижно, приходя в себя после беседы с «доброжелателем» и терзаясь поднявшимися со дна души прежними подозрениями. Дьявол волосатый, ковырнул присохшую болячку. Как будто она и сама не знает, в чем тут дело. Давно уже догадалась, да скрывала от людей и от себя, чтоб не лишиться последней радости. Вон он играет на полу, шалун сероглазый, возит на веревочке туда–сюда бабкин чирик и не знает несмышленыш, какую бурю поднял в груди у нее своими откровениями проклятый сосед.
— Подойди ко мне, чадуня, — сказала она внуку. Тот подошел, облокотился на перину, вопрошающе уставился на больную бабку. Нет, ничем не напоминает он Кузьму или хотя бы покойного атамана. «Не наших кровей», — екнуло сердце у Гавриловны. «А может, все–таки наших?» — тут же ухватилась за спасительную соломинку. Вон же у Свиридовых испокон веков в роду все мордастые да рыжие, а надысь мальчонка родился черный, как жук, и нос — серпом. Всей родней стали припоминать свою родословную и оказалось, был среди их предков — чеченец аж в четвертом колене.
— Андрейка, ты мой внучок? — положила Гавриловна ладонь на белокурый ком.
— Твой, бабаня, — охотно ответил Андрейка.
— А ты меня дюже любишь?
— Дюжей некуда.
У Гавриловны задрожали на ресницах слезы. Она прижала мальчишечью голову к своим губам, крепко поцеловала в льняную макушку.
— Ну и то ладно, — вздохнула она облегченно и высморкалась в смятую простыню. — Ить не зря в народе говорится, чей бы бычок не попрыгал, а телятка наша.
В сенцах скрипнула дверь.
— С кем это вы, мамака, гутарите? — вошла в горницу Ольга, на ходу освобождая замотанную платком голову. Свекровь скосила глаза на вошедшую: хороша по–прежнему чертовка — и статна, и подвижна, и лицом привлекательна.
— Да вот с Андрейкой о семейных делах толкуем, — отозвалась свекровь на невесткин вопрос.
— О каких таких семейных? — остановилась Ольга у изголовья больной свекрови. Та промолчала. Потом искоса наблюдала, как молодая женщина оправляла постель, невольно любуясь энергичными движениями ее загорелых рук.
— Зачем властя вызывали? — спросила в свою очередь.
— А… — махнула рукой сноха. — Дмыховская из охмадета приезжала, новую инструкцию привезла.
— Чего? — не поняла Гавриловна.
— Ну эту… бумагу, в общем, из району по женсовету. А ты чего в хате сидишь, бабкин внук? — обратилась Ольга к сыну.
— А бабкин ли? — не удержалась Гавриловна от давно наболевшего вопроса.
Ольга внимательно посмотрела на свекровь, чувствуя при этом, как лицо начинает гореть от прихлынувшей крови.
— О чем это вы, мамака? — спросила дрогнувшим голосом.
Свекровь еще некоторое время помолчала, словно собираясь с мыслями или духом.
— Принеси–ка водицы испить, — попросила она, все еще оттягивая начало разговора.
Ольга сходила во времянку, принесла в кружке воды. Когда больная напилась, невестка отдала кружку сыну, велела отнести ее на кухню.
— Что я хочу спросить у тебя, Ольга, — заговорила старая казачка, когда захлопнулась за внуком дверь. — Этот, который начальник из Моздоку, что к нам приходил насчет Кузьмы… он вместе с тобой воевал?
— Степан? — не зная зачем, уточнила Ольга. — Ну да… он у нас был командиром сотни.
— А ты кем у него была?
Ольга прикусила нижнюю губу.
— Ну зачем вы, мамака?.. Лезете в душу в чириках, они ить у вас в навозе, — проговорила задрожавшим от негодования голосом.
