Трофим на этот раз обошелся без перевода. Он более внимательно «позекал» на неумытую, чертовски жизнерадостную рожу случайного собеседника и тоже расплылся в улыбке.
— Картюх! Мишка! — схватил он за плечи товарища детских лет. — Вот так номер, чтоб я помер! А Шлемка где?
— Не знаю, я его уже сто лет не видел.
— А ты где живешь, в своей хате?
— Нет, во дворце князя Чхеидзе, — засмеялся Мишка.
— Ври больше…
— Без понта. Там такие хоромы, что боже мой. Ну, поканали отсюда, а то красивые уже глазами лупают, да и мент может заявиться с утра пораньше.
Трофим послушно направился за дружком к выходной двери. За нею стоял подросток, одетый в женскую, затасканную до последней степени гейшу и шапку–треух без одного уха.
— Легавых нет, Чижик? — спросил у него Мишка.
— Без шухера, — ответил Чижик, своим видом скорее напоминающий вылетевшего из печной трубы воробья. — А это кто такой? — кивнул он треухом на Трофима.
— Свой в доску. Пошли домой, — сказал Мишка, сходя по ступенькам вокзальной лестницы.
— Без добычи, что ль? — удивился Чижик, шлепая босыми ногами вслед за своим предводителем. — Ухлай ругаться будет.
— Чихал я на твоего Ухлая. Я разве виноват, что сегодня нет карасей, одна лишь камса завалящая.
Камса — это мастеровые да цыгане: у них нечего стянуть, догадался Трофим. Вместе с новыми приятелями он пересек пустырь, отделяющий вокзал от города. Слева проступает из лунной синевы многокупольная громада Успенского собора, впереди — неясно маячат кладбищенские кресты и надгробия.
— В Луковской, что ль, твой дворец находится? — не выдержал Трофим, приближаясь к кладбищенской ограде.
— Да нет, мы уже пришли.
С этими словами Мишка перемахнул через железную решетку и направился к гранитному сооружению с похожим на беседку куполом наверху. «Склеп!» — у Трофима похолодело между лопатками. Впрочем, его давно уже пробирала какая–то лихорадочная дрожь. Слегка кружилась голова. Сохло во рту. В ногах — противная слабость.
— Заходи.
Скрипнула на петлях железная дверь. В нос Трофиму шибануло спертым воздухом.
— Не наступи на квартирантов, — предупредил его Мишка. — Сейчас я лампаду засветю.
Чиркнула спичка, выхватив на мгновенье из могильного мрака черные полированные стены склепа и ворох соломы с лежащими на ней в самых живописных позах «квартирантами». Их было человек пять, а может, и больше. Когда загорелся фитиль в светильнике — он и в самом деле оказался лампадой, — Трофим смог разглядеть их получше. Это были мальчишки разного возраста, одетые, как и Мишка с Чижиком, в грязную рвань.
— А ну, подвинься, шкет. Разлегся, как нэпман, — слегка ткнул Мишка ногой одного из них. Грязный, как поросенок, «нэпман» смачно зевнул и, что–то пробурчав спросонья, откатился в сторону.
— Располагайся, — опустился Мишка на пол и стал подгребать солому в голова. — Тут у нас все удобства, не хуже чем в гостинице. И бесплатно, главное. Ты шамать хочешь?
Гость и на этот раз догадался, о чем его спрашивают.
— Хочу, — не стал он ломаться. — Третий день не евши.
— Чижик, — обратился Мишка к своему соседу по «номеру», — достань мандра.
Чижик достал из–под соломы в углу склепа горбушку хлеба, протянул новенькому. Еще раз пошарил в соломе и добавил к угощению головку чеснока.
— Все одно что с колбасой, — подмигнул он дружески.
Трофим с жадностью набросился на горбушку.
— Ого! — удивился Мишка, — да ты и взаправду… Где это ты так оголодал?
Трофим, не отрываясь от еды, рассказал без утайки все, что с ним произошло в последние дни. Мишка выслушал. Озабоченно хмуря брови, сделал вывод: пырнул бандита — это ничего, так ему и надо, а вот за мешочника могут пришить, потому как уголовщина.
— Да ведь я не сам, — испугался Трофим.
— А кто знает? Свидетелей–то у тебя нет, — выпятил нижнюю губу Мишка. — Ладно, не дрейфь. Ложись спать — утро вечера мудреннее. Я так думаю, что тебе прежде всего нужно одежу сменить. На всякий случай. Вдруг этот твой спекулянт жив остался: ноги отрезало, а сам — живой.
От такого предположения у Трофима так и встали дыбом волосы на голове, а по телу прошла очередная волна озноба.
— А ты почему живешь на могилках, а не дома с матерью? — переменил он разговор.
Мишка вздохнул, поправляя солому под головой:
— Мать в девятнадцатом от тифа померла, а хату бичераховцы спалили.
— Стало быть, ты все это время на кучках жил?
— Не. Я как с Одиннадцатой армией возвернулся из Астрахани, так меня наш взводный сразу в Грозном определил в приют. Вот и жил там до нонешней весны, пока не сбежал.
— А почему сбежал? Плохо жилось?
— Да не то чтобы плохо, а только вроде как в тюрьме — всю дорогу под присмотром: то нельзя, это не смей. А главное, не схотел под одной крышей жить с Димкой Фараоном. Он, падла, контр… революционером был, — запнулся Мишка на трудном слове, — а я должен с ним из одного котла кашу есть.
— Да не он же был контр… этим самым, — возразил Трофим, — а его батя.
