— Бра–аво! — отзывается густым ревом на комсомольские выкрики пятисотпудовый колокол, одновременно призывая прихожан к церковной службе. А их и так уже собралось внутри ограды — пушкой не прошибешь. Старые и молодые, нэпманы и совслужащие, торгаши и ремесленники — разномастная толпа, в ожидании духовной пищи пользующаяся пищей телесной, приобретая ее с лотков предприимчивых торговок в виде баранок, кренделей и всяких там пампушек с маком. Как и до революции.
— А что если тут кто из наших стодеревцев? — шепчет Трофим, следуя за своим приятелем и опасливо косясь по сторонам.
— Чего их сюда чума принесет, — успокаивает его Мишка, дымя выпрошенным у какого–то богомольца окурком. — У вас же там своя церква имеется. Мы только лобызнем — и сразу смоемся.
В это время из стоящей рядом с собором школы вышел обряженный в золотистую ризу священник и, сопровождаемый свитой псаломщиков и дьячков, поплыл — иначе не скажешь — к соборной паперти, словно корабль к пристани.
— Подайте, милосливцы, Христа ра–ади! — заныли со всех сторон нищие.
— Бог подаст, — осеняя их на ходу крестом, ответствовал духовный пастырь и вдруг остановился возле дымящего папиросой Мишки.
— Вот ты, мазепа, — ткнул он в него сухим пальцем, — скажи, мне, как назвать того человека, который зашел, к примеру, в лавку, купил товар, а потом зажег его и выбросил на ветер?
Мишка оторопело уставился в священника. Но замешательство его длилось недолго.
— Дураком, батюшка, — ответил он, смиренно потупляя перед строгим взором священнослужителя серые, шельмоватые глаза. — По–моему, умный человек так не сделает.
— Истина глаголет твоими неумытыми устами, сын мой, — удовлетворенно покивал бархатной камилавкой отец Феофил. — А кто так делает? — скосил он шильца–глаза на зажатую в Мишкином кулаке папиросу.
— А вот все они, — обвел Мишка обтрепанным рукавом своего архалука толпу верующих.
— Что ж они такое делают? — нахмурился святой отец, почувствовав неладное.
— Да это… — пустил дым из ноздрей Мишка. — Покупают свечки и жгут их за здорово живешь.
У отца Феофила подпрыгнули к камилавке брови и задергалось веко.
— Тьфу на тебя, бесовское отродье! — сплюнул он на чью–то обнаженную в поклоне лысину. — Не свечки, а табак, мазепа.
Священник, расстроенный состоявшимся разговором, поспешно скрылся в храме, за ним повалила в распахнутые настежь двери паства.
— А ты куда наладился? — ухватил Мишку за рукав церковный сторож хромоногий Осип.
— На молебен, куда ж еще, — ответил Мишка, пытаясь вывернуться из цепкой пятерни сторожа.
— Знаем мы вас, таких молебщиков. У вдовы Хорохондиной на прошлой неделе не ты часом ридикюль умолил?
— Да что ты, дед? Разве можно в божьем храме… грех ить. Нам бы только к Пречистой приложиться.
— Иди, иди отседа, мазурик. Приложись в «Эрзеруме» к бабке Макарихе.
— Приложись сам, дьявол косондылый… — Мишка, нагнувшись, хлопнул ладонью себя пониже спины и скатился по ступенькам паперти.
Некоторое время он бесцельно бродил вокруг собора, словно прислушиваясь к доносящемуся из него пению церковного хора, потом остановился, посмотрел в небо, по которому вереницей летели куда–то пухлые облака, и вдруг, вскинув над головой руку, заорал так, что у Трофима зашевелились под шапкой волосы:
— Колокольня падает!!!
Все находящиеся внутри ограды люди задрали кверху головы: на фоне быстро движущихся облаков действительно казалось, что пятиглавый великан медленно клонится на сторону.
— Спасайся, православные! — вновь гаркнул Мишка, подбегая к столикам, за которыми стояли местные жительницы, продавая богомольцам разную снедь.
— Осподи! — охнула одна из них, взглянув на купол, и опрометью метнулась к калитке. — Калавур, люди добрые!
Паника — как пожар в сухую погоду. Каждый старался опередить бегущего соседа на пути к калитке. С криком. С визгом. С плачем. Роняя платки и шапки. Опрокидывая столы с кренделями и булками.
— Ффу, дьявол! Чуток сердце не разорвалось…
Остановились за оградой, обернулись — собор на месте.
— А ить он стоит, как стоял допреж.
— Вправду стоит…
— И ишо тыщу годов стоять будет. Игде энтот поганец, што сполох учинил?
А «поганец» в это время находился уже далеко от места несостоявшейся катастрофы. Шлепая голыми подошвами по булыжникам Красной, бывшей Алексеевской, улицы, он хрустел взятой с лотка баранкой и шумно делился со своим приятелем впечатлениями о состоявшемся «шухере».
— Это что… — смеялся он. — Ты бы поглядел, как мы этот фокус проделали в Грозном.
— Так тебе, стало быть, не впервой такое? — удивился Трофим, жуя на ходу пампушку.
— Факт, — горделиво улыбнулся Мишка. — Этот прием проверенный.
— Да ведь на соборе колокольни нет вовсе, а ты закричал: «Колокольня падает!»
— Какая разница. Главное, падает, а что — неважно. Ты меду хочешь?
Трофим даже споткнулся на ровном месте.
— Мало ли чего я хочу? — ухмыльнулся он недоверчиво. — А где ты его возьмешь?
— В «Эрзеруме». Пошли быстрей, пока не весь хлеб съели.
