В мастерской заулыбались, забубнили приветливо: по–видимому, этот веселый, шикарно одетый молодой человек зашел сюда не в первый раз.
— Как?! — вскричал он с притворным отчаянием, увидев среди мастеровых своих старых приятелей. — И вы, сеньоры, здесь? В этом домзаке, где старшим надзирателем мой достопочтенный фатер? За какой гоп–стоп [21] вас посадили в эту кандейку?
Услышав его голос, из–за штабеля досок показался красный от возмущения старший мастер.
— Опять приперся? — сморщил он, словно готовясь заплакать, круглое, испещренное преждевременными морщинами безусое лицо. — Чего тебе здесь надо?
— Фу, как невежливо! — тоже сморщился нежеланный, судя по обращению с ним, гость. — Вы, папан, в последнее время совершенно утратили дух гостеприимства. Ну на что это похоже? Любимый сын навещает родного отца, а последний вместо того, чтобы заключить его в свои объятия…
— Пускай тебя заключает в объятия начальник милиции, — не дослушал сыновью тираду старший Завалихин. — Растили с матерью — радовались, думали, человек будет. Федьке–то какой пример… Ну, говори, за чем приволокся?
Ухлай улыбнулся обаятельнее прежнего.
— Сущий пустяк: захотелось проведать родителя да поговорить со старыми друзьями.
— Не о чем тебе говорить с ними.
— Это как сказать, — не согласился с родителем сын.
— Сказал, не о чем — и иди отсюда, пока я не поговорил с тобой вот этой штукой, — поднял старший мастер с верстака метровой длины фуганок.
— Но–но, без грубостей! — взмахнул руками Ухлай. — Неужели мы не можем поладить с вами, майн либер фатер, без лишнего шума? — он пошевелил большим и указательным пальцами под носом у родителя.
— Сколько тебе нужно? — без труда понял значение сыновьего жеста Завалихин.
— Это уже другой разговор. Всего один целковый. Видите ли, наша контора до сих пор не выдала аванс…
Завалихин, свирепо сверкая глазами, порылся в кармане дырявых штанов.
— Бери, — сунул он в украшенную дутым перстнем руку смятую бумажку, — и уходи отсюда к чертовой матери, пока не сообщил в милицию.
— Мерси, папан, отдам с процентами при первой возможности. Ауфвидерзейн! — приподнял над головой кепку его по–прежнему улыбающийся отпрыск и не спеша, с достоинством, которому бы позавидовал и вельможа, вышел из помещения.
— Он, гад, теперь от нас не отвяжется, — шепнул Трофиму Мишка, едва за Ухлаем закрылась дверь.
Он не ошибся. Когда они все трое возвращались из мастерской в детдом, перед ними, словно из–под земли, появилась знакомая фигура в клетчатой тройке — то поднялся по ступенькам из подвала кривого Гургена на тротуар проспекта порозовевший от выпитого не то пива, не то вина Ухлай.
— продекламировал он, становясь на пути у «мастеровых». — Легашами заделались? Променяли вольную жизнь на детдомовскую похлебку?
— Ну и променяли, тебе–то что? — окрысился Мишка.
— А то, что за измену фартовому делу я с тебя получу, — перестал улыбаться Ухлай.
— Я тебе ничего не должен.
— Не должен? А три червонца?
— Я за них отконал на железке. С тебя самого причитается за ночное дело, аль забыл?
— Дело–то сорвалось. Кажется, вместе от ментов нарезали.
— А я при чем? Ты–то нарезал, а я чуть было срок не отхватил.
— Так ты отказываешься платить долг?
— Заработаю — отдам.
— А может, еще раз попробуем? Есть у меня на примете верное дельце.
— Нет, я завязал.
— А для чего? Чтобы сгнить заживо в этом гадюшнике? Эх, Миша! — в голосе Ухлая прозвучали теплые нотки. — Такой был мировой кореш и вдруг на тебе — красивым сделался. Зачем тебе это?
— Я учиться хочу. На командира Красной Армии.
— В сарае моего папаши?
— Зачем в сарае? Заработаю денег и поеду во Владикавказ. — Мишка насупился и, решительно обойдя своего бывшего предводителя, продолжил прерванный встречей путь. За ним, ни слова не говоря, направились и Трофим с Чижиком.
Когда они переступили порог детского дома, там был переполох. По всему помещению туда и сюда сновали какие–то серьезные люди, что–то записывали в блокноты и озабоченно хмурили брови. Среди них Трофим узнал Дмыховскую и ту самую маленькую инспекторшу из райвнешколы, что говорила на юбилее в Стодеревской о ликвидации неграмотности в стране Советов. Их сопровождали с одной стороны Олимпиада Васильевна, с другой — сам заведующий. Они в чем–то горячо оправдывались и призывали в свидетели шествующего позади всех густобородого дядю Федю, слыша рокочущий бас которого, Трофим вспоминал и никак не мог вспомнить, где же он его слышал раньше?
Оказывается, в детский дом нагрянула комиссия, созданная в срочном порядке по жалобе Нюрки Федотовой. Комсомолка пришла в райком партии и заявила: так, мол, и так, в детском доме грязь и запущение, воспитанники живут в антисанитарных условиях и лишены элементарных удобств.
— Пойми, Клавдия, я же не враг своим детям, — оправдывался заведующий, делая скорбное лицо, — но ведь никто нигде не идет навстречу нашим просьбам и требованиям.
