— Своим детям, может быть, ты и не враг, товарищ Пущин, — отвечала ему Клавдия, — но что касается воспитанников… можно бы и нужно относиться к их быту позаботливее. Что это такое?
— Дортуар… то есть спальня.
— Заставить бы тебя самого спать в этом дортуаре. Это же холерный барак, а не спальня. Ржавые койки. Ни одного табурета. Какая–то рвань вместо одеял. Я сегодня же поставлю вопрос перед райисполкомом о твоем соответствии.
Заведующий презрительно шевельнул бесцветными бровями:
— Ха! Испугали. С превеликим удовольствием. Поищите дурака на мое место.
— Постараемся найти умного и, конечно же, доброго. До такого состояния довести детское помещение! Уж что–что, а чистоту можно в нем поддерживать, как вы думаете, доктор? — обернулась заведующая охмадетом к одному из членов комиссии, полнолицему румяному мужчине с черной шевелюрой и такими же черными, лихо закрученными усами.
— Разумеется, Клавдия Яновна, — согласился с нею доктор, он же Вольдемар Андриянович Быховский, заведующий городской больницей. — Ведь недаром сказано, чистота — залог здоровья. Я не удивлюсь, если в этом доме вспыхнет эпидемия брюшного тифа, например. Вместо питьевого бачка какая–то ржавая бочка, на кухне тараканы и прочая мерзость.
— А где я его возьму, питьевой бачок? — обдал доктора небесной синью своих глаз заведующий. — У меня даже ложки не на всех, про тарелки и говорить нечего. Сколько раз я обращался в соответствующие инстанции: дайте что–либо из посуды и мебели, а они дали? Фигу с маслом.
— Может быть, у вас что–нибудь найдется в больнице, Вольдемар Андриянович? — снова обратилась к врачу Дмыховская. Быховский рассмеялся, тряхнув кудрявой, заметно поредевшей за последние годы шевелюрой.
— У меня градусник один на все отделения и кушетка о трех ножках. А знаете что… — он наморщил лоб, как бы собираясь с мыслями, — я вам подскажу одно местечко, где можно раздобыть кое–что для ваших подопечных сирот. Только уговор: и меня не забудьте при этом, сироту горемычную. Мне в больницу нужен шкаф, пару столов ну и хотя бы несколько стульев. Лады?
— Лады, — усмехнулась Дмыховская. — Выкладывайте свое местечко.
Быховский заговорщицки приблизил к ее розовому ушку гусарские усы:
— Недалеко от Терека стоит особнячок. Хозяин его переселился в места, не столь отдаленные. В этом особнячке имеются не только ложки, клянусь Авиценной.
— Откуда вы знаете?
— Видите ли, в свое время я иногда захаживал к господину Неведову на званные вечера.
— А почему вы сами не воспользовались этим особнячком?
Быховский снова рассмеялся.
— У меня ведь нет приятелей среди секретарей райкомов и начальников гепеу, — произнес он шепотом.
— Вы предпочитаете иметь приятелей среди купеческого сословия? — не полезла в карман за словом Дмыховская.
— По Сеньке шапка…
— А еще говорят: «Друг — твое зеркало».
— Вот–вот! — подхватил, словно обрадовался Быховский. — Нам бы и зеркало не помешало. В приемную. Софье Даниловне, супруге, так сказать, должностного лица и вашей приятельнице. Так прикажете готовить карету скорой помощи под экспроприированные вещички?
— Прежде разрешение нужно получить на эти вещички, — вздохнула Дмыховская, выходя из приютского дортуара. — Анна Семеновна, — повернулась она к своей спутнице, — придется вам похлопотать через Битарова.
— Хорошо, — согласилась заведующая районными внешними–школами.
В тот же день она пошла к Темболату. Однако в роно его не оказалось. Служебное время уже окончилось, и он, по всей видимости, ушел домой. Ну что ж, домой, так домой, сказала себе Анна Семеновна и решительно направилась к Форштадту. Кроме желания встретиться сегодня со своим непосредственным начальником, от которого в немалой степени зависит задуманная операция по изъятию материальных ценностей из купеческого дома, ею руководило еще и желание познакомиться с обстановкой, в которой живет далеко не безразличный ей человек. Последнее время в кругу сослуживцев и просто знакомых все упорней ходили слухи о неблагополучно сложившейся жизни заведующего роно, о его неладах с женой, с которой у него нет общности интересов и взаимности.
При виде знакомой с юности белолистки, еще шире раскинувшей с тех пор свою густую крону, у Анны Семеновны забилось сердце, но она поборола волнение и решительно направилась к стоящему по–прежнему в тупичке Темболатову жилищу. Он действительно оказался дома и обрадовался (а может, сделал вид,, что обрадовался) приходу сотрудницы.
— Что случилось? — спросил басом, который как–то не шел к его сухопарой, жилистой фигуре, запахнутой в старый, изрядно вылинявший халат.
— Ничего. Просто пришла посмотреть, как ты живешь. Или не рад моему приходу?
— Ну что ты, Аннушка, — запротестовал Темболат, поднимая руки. — Пройди, пожалуйста, в комнату, а я быстренько переоденусь.
— Да я всего на минуту…
— Все равно пройди, а я — сейчас…
