Степь. Без конца, без края. Ровная, как доска, на которой мать раскатывает лапшу, и звонкая, как фандыр, на котором играет отец по праздникам. Звенит скованная утренником дорога под копытами коня, звенит жаворонок в голубом поднебесья и даже, чудится, сама даль с розоватыми от только что взошедшего солнца облаками звенит едва уловимым хрустальным звоном — то мелькают темными точками над горизонтом спешащие к своим гнездовьям журавли.
В душе у Казбека тоже звенит — он едет с этим здоровяком дядькой Митро в новую жизнь. Правда, радость поездки несколько омрачает разлука с матерью, но не к Барастыру же он уехал из родного дома, как сказал при прощании отец. Что ж тут страшного? Поживет лето с чабанами, заработает много денег — и снова в свой хутор.
— О чем задумался, княжий сын? — прервал его размышления рокочущий голос возницы. Он сидит в передке телеги, свесив обутые в огромные сапоги ноги к хвосту бегущего ленивой рысцой коня, и блаженно щурится на заглядывающее ему сбоку под шапку шаловливое солнце. — Не журысь, сынку, с дядькой Митром не пропадешь на этом свете. Ты погляди вокруг — до чего ж вольготно здесь душе человеческой! Ото я був в Моздоку — шагу не сделаешь, щоб кому не наступить на черевик. И як воны, бидны люды, живут в такой толкотне — ума не приложу...
— Что такое «не журысь?» — спросил Казбек.
Дядько Митро обернулся к своему пассажиру:
— Як бы тебе объяснить, щоб уразумел... Не печалуйся, стал быть, не горюй.
— А я и так не горюй, — весело сверкнул из–под лохматой шапки синими глазами мальчик. — Я с тобой ехат, дядька Митро, хоть на край света, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин.
— Кто ж це такый — Кузьма Жилин? — поинтересовался взрослый.
— Я не знай, так отец говорит. Наверно, ево начальник, когда армия служил.
— Молодец! Хорошо по-русски говоришь. Я вчера думал, что ты не бельмеса.
— Бельмеса, — улыбнулся Казбек.
— Кто учил, отец?
— Ага, отец. А еще сестра. Ево в город живет, очин много знает.
— Не «ево», а «вона», — поправил осетина украинец.
— Вона, — кивнул облезлой шапкой Казбек и снова улыбнулся.
— Сестра, это у которой муж в тюрьме?
— Да.
— За что ж вин сидит?
— За буква.
— За якусь таку букву?
— Который книга пишет, газэта пишет. Мой отец Данел эта буква Степану вез из станица, а Микал эта буква забирал, отца в тюрьма сажал.
— Это кто ж — Микал?
— Наш кровник, сын Тимоша Чайгозты. Очень плохой человек. Когда стану мужчиной, застрелю его из ружья.
— Ишь ты, — усмехнулся дядька Митро. — Сказано, кавказец: чуть что — за ружье или кинжал. Твоего предка-князя случаем не на той горци убили? — показал он пальцем на желтеющий прошлогодней травой одинокий холм.
— Нет, это Священный курган, там наши мужчины богу жертвы приносят. Моего предка убили в Ингушетии.
— А твий батько давче казав, шо убили его возле Пиева.
— Плиев, а не Пиев, — поправил взрослого мальчишка.
— Ну ладно: Плиев так Плиев. Твоего прапрадеда хучь из ревности застрелили, из–за бабы, а мово подпаска Гришку. — просто так, за здорово живешь. Стоял вин вот на таком кургане с герлыгой под мышкой (с кургана–то далеко видать, где вивцы ходят), а мимо на тачанках катила свадьба (мий хозяин Холод выдавал дочку замуж). Рядом с ним в тачанци сидив наурец-скотовод Шкудеряка. Вот вин возьми и скажи, моему хозяину: «А що, Вукол Емельяныч, попав бы ты из ружжа вон в то чучело? А Вукол Емельяныч в ответ ему: «Ежли на спор, с одного выстрела срежу». «Сто карбованцев ставлю», — подзадоривает Шкудеряка. «Ни, — говорит Вукол Емельяныч, — давай побьемос об заклад на твоего племенного мериноса». «А ежли промажешь?» — спрашуеть Шкудеряка. «Визьмешь моего лучшего жеребца», — отвечает Вукол Емельяныч и достает из–под ног винтовку.
— И он стрелял ево? — Казбек даже ухватился за рукав чабанского полушубка.
— Зризав бедолагу с першего выстрела, так и покатился кулем с горцы.
— Насмерть? — сжал руку чабану Казбек.
— Наповал, — подтвердил рассказчик, — Схоронили несчастного на тим кургане и крест на могилу поставили, щоб далеко видать було.
— И за его смерть никто не отомстил? — округлил глаза Казбек. — У него нет родни, чтоб застрелить твой хозяин?
— Не принято у нас мстить за убитого, — вздохнул дядька Митро. — Брат Гришкин ездил в Моздок до прокурора. Вызвали хозяина в суд, думали, посадят за убийство. Да где там... Видно, откупился. — Ведь у него одной тильки шпанки [6] шестьдесят тыщ. Богач на всю ставропольщину.
— А как же ты, дядька Митро, не боишься жить у такой плохой хозяин?
— А чего мэни бояться, я ж первостатейный чабан. Таких чабанов не густо в бурунах да и бачишь, яка у меня гуля? — поднес «первостатейный» чабан к Казбекову носу похожий на свеклу кулачище. — И ты не бойся. Я тебя, друже мий, в обиду никаким Вуколам не дам.
Так и ехали они, большой и малый, по широкой, как море, степи под тарахтенье тележных колес и заливистое пение жаворонков. И не было конца дороге, протянувшейся золотой лентой через эту необъятную, почерневшую за зиму степь, и не было конца разговорам двух так не похожих друг на друга людей, случайно повстречавшихся на перекрестке жизни.
