К хутору — одному из хозяйских поместий — подъехали на закате солнца. Вначале из–за горизонта показались макушки деревьев, затем — скирды соломы и, наконец, — большой недостроенный дом под железной крышей. Его кирпичные стены пылали в красном свете догорающего солнца огромным костром, а пустые, незастекленные окна казались в нем обгоревшими головешками. Из–под скирды с разноголосым лаем выскочило до десятка лохматых псов-волкодавов и вмиг окружило телегу.
— А ну, геть видциля! — крикнул Митро, и собаки, услышав, знакомый голос, поплелись с виновато опущенными головами следом за телегой, которая, протарахтев мимо строящегося дома и двух-трех хат-мазанок, остановилась под чахлой акацией неподалеку от колодца. Казбек с любопытством уставился на невиданное до сих пор сооружение, состоящее из деревянного барабана и пристроенного к вертикальной его оси тоже деревянного ворота. Слепая лошадь ходила по кругу, приводя в движение барабан с намотанным на него канатом и привязанными к его концам двумя огромными бадьями. Пока одна из них опускалась в глубь колодца, вторая, наполненная водой, устремлялась кверху. Старик-водокат выливал из нее воду в приемник, откуда она по желобу стекала в длинное, выдолбленное из целого древесного ствола корыто.
— Сдается мне, что это ты, Митрий, приехал, — сложил дед козырьком порепанную ладонь над подслеповатыми глазами.
— Вин самый, диду, — пробасил, спрыгивая с телеги, дядька Митро.
Слепая кляча тотчас остановилась, тяжело поводя худыми боками.
— Хозяин в Гашуне, чи тут? — спросил дядьку Митро.
— Тут, хай ему черт, — ответил старик и опасливо оглянулся на одну из мазанок. — С той поры, как приехали сюда столяры, он целыми днями возле них торчит. А вот он и сам, легок на помине. Но! Чтоб тебе вытянуться, — прикрикнул старик на лошадь и схватился руками за край бадьи.
Казбек взглянул на своего нового хозяина, который, перешагнув через порог мазанки, широко расставил ноги, а руки заложил за спину. У него красное бородатое лицо с маленькими сердитыми глазками под кустистыми бровями, на которые надвинут картуз с суконным козырьком. Одет он в чумарку — особого покроя бекешу с меховой опушкой. Короткие ноги его обуты в блестящие сапоги, похожие на поставленные горлом вниз бутылки.
— Где ты подобрал цього оборванца? — устремил хозяин колючий взгляд на сжавшегося под этим взглядом мальчишку.
— На Джикаевском хуторе. Будет у меня за гарбича, — ответил Митро.
Хозяин поморщился.
— Невжлэ не найшов трохы посправней да покрашче? Ото поглядят добры люды и скажуть, що Холод своих работникив голодом уморыв. А ну, геть до мэнэ! — хлопнул он себя ладонью по бедру, словно подзывая собаку.
— Подойди к хозяину, — буркнул своему подопечному на ухо дядька Митро.
Казбек слез с телеги, втянув голову в плечи, направился к владельцу хутора.
— Ты, мабуть, из цыган? — уставился на него Холод презрительно-насмешливым взглядом.
— Я — осетин! — гордо вскинул голову Казбек и тоже презрительно изогнул тонкие, как у отца, губы.
— А почему у тебя серьга в ухе?
— Серьгу бабка Мишурат повесила, чтоб здоровый был.
— Та-та-та! — вытаращил глаза тавричанин в ложном удивлении. — А я всэ сгадую, як зробыты так, щоб мои телята росли здоровы и телом крепки. Треба повесить им в ухи серьги. А воровать ты вмиешь? — сощурил он снова глаза-угли.
— Я работать ехал, не воровать, — вспыхнул краской стыда Казбек и отвернулся от насмешника.
— Ну ладно, не ершись, я пошутковал трохы, — сказал примирительно хозяин. — Иды на черну кухню, там тоби даст поисты старая Оксана.
Но тут к разговаривающим подошел дядька Митро:
— Ни, Вукол Емельянович, вин пиде со мной на билу кухню.
Подобной вольности Холод не ожидал даже от такого независимого чабана, как Митро. Он на некоторое время потерял дар речи и только наливался, подобно пиявке, кровью и, открыв рот, тяжело дышал.
— Это ты мэни сказав таке? — выдавил он из себя наконец. — Своему хозяину? Да ведь я для тебя царь и бог, поняв?
— Царей нынче скидают, Вукол Емельяныч, аль не слыхал? — усмехнулся чабан. — Шуганулы твоего царя с трону, тильки пыль заследом.
— Зазнался? — надвинул Вукол Емельянович на горящие, ненавистью глаза кустистые брови. — Забув, кто тэбэ освободыв от фронту?
— Да лучше на фронт, чем вот так...
— Досыть! — крикнул хозяин. — А то не погляжу, шо ты Митро, выгоню за таки слова с хутора в шею.
— Ни, — потряс в ответ головой дерзкий чабан. — В шею не дозволю. А шо касаемо миста, так его в бурунах ого-го скильки: у Бабанина, говорят, тоже вивцы есть да и у Рудометкина. Пошли, хлопче, — взял он рукой-лапищей хрупкое плечо мальчишки и повел его к другой мазанке, возле которой толпились сгорающие от любопытства кухарки, скотницы и прочие обитательницы хутора. Ну и ну! так еще никто не позволял себе разговаривать со степным королем — Вуколом Холодом.
