— Цыть, шалава! — рявкнул Силантий и замахнулся вилами, но в последнее мгновенье швырнул их в сторону, и они загремели, ударившись о грядку стоящей в глубине двора телеги. — Не доводи до греха!
— Эх, папака, — процедила сквозь сжатые зубы Ольга и, выйдя в калитку, звякнула железной клямкой.
До чего же злой родитель! Запустил вилами в телегу, словно битой в городки — так и посыпались по земле перекладины от тележной грядки. Кузьме теперь работы на целый день. Хоть бы не бросился следом на улицу...
Ольга вздохнула, скосив глаза на ворота — за ними слышалась матерная отцовская ругань, а над ними светилось лимонно-оранжевым цветом небо — значит, солнце только что село и она успеет до наступления темноты дойти к Успенскому собору.
Когда она, несколько запыхавшаяся и взмокшая от быстрой ходьбы, обогнула церковную ограду, в окнах школы уже виднелся ламповый свет, а перед ними, подтягиваясь на носках, толпились малолетние любители общественных мероприятий, для которых, как правило, не находится места внутри помещения. Среди них Ольга тотчас разглядела и отцова крестника — Трофимку. Вот же чертенок! И когда успел прибежать?
Она прошла в помещение, окинула взглядом сидящих к стоящих в классе. Кого здесь только нет! Сапожники с Форштадтской улицы и портные с Армянской улицы, рабочие с завода Загребального и приказчики из магазина купца Неведова, и даже девчата из швейной мастерской мадам Сусманович не удержались сегодня от соблазна побывать на собрании на равных правах с мужчинами. Они толпятся на самых залах, возле классной доски, грызут семечки, шушукаются и нежно рдеют под мужскими взглядами. Гм, а этот зачем здесь? Ольга задержалась взглядом на сидящем за партой в левом ряду маленьком мужичке, одетом в рабочую куртку и такой же засаленный картуз. Господи! Никак и вправду Ефим Недомерок! Ольга знает, что он с самой зимы живет в Моздоке, служит в ординарцах при штабе в Казачьем совете, но почему он так странно вырядился? И вообще, что ему здесь нужно? «С дурака какой спрос, подвела Ольга черту под своими размышлениями поговоркой и перевела взгляд с соседа-станичника на покрытый кумачом стол президиума. За ним сидели: Нюра Розговая, какая–то незнакомая женщина в кожаной куртке, мужчина-осетин и Степан. Ему только что дали слово, и он поднялся из–за стола, большой, гладко выбритый, сероглазый, в блестящих ремнях поверх военной гимнастерки.
— Товарищи! — бросил он в класс полюбившееся за последний год всем простым людям России слово. — Советская страна переживает тяжелые дни. Внешние и внутренние враги революции общими усилиями стремятся задушить молодую Советскую республику и восстановить в ней власть помещиков и капиталистов. С запада, нарушив условия мирного договора, наступают на нас немцы, с юга лезут на нас турки, с востока угрожают нам японцы, а с севера — англичане и американцы. Ободренные наступлением иностранных армий, наши внутренние враги активизировали свои контрреволюционные действия. На Дону объявил войну Советской власти генерал Краснов. В Сальских степях набирает и укомплектовывает так называемую добровольческую армию генерал Деникин, преемник покойного Корнилова. На Кубани скрывающиеся в горах белоказачьи банды терроризируют советские районы Кубано-Черноморской республики.
У нас на Тереке тоже очень напряженная обстановка. Националисты и контрреволюционеры всех мастей всячески провоцируют народы Северного Кавказа на вооруженные столкновения между собой, устраивают всевозможные диверсии. Для них нет ничего святого. Чувствуя приближение неминуемого краха, они идут на любые преступления: стреляют в советских активистов из–за угла, подкладывают мины под рельсы, чтобы взорвать, например, поезд с возвращающимися из Пятигорска во Владикавказ делегатами съезда, лучшими представителями народа...
Трах!!! В окне напротив стола президиума со звоном посыпались стекла, а на красную скатерть рядом с лампой шлепнулся увесистый кусок кирпича.
В классе взвизгнули. Сидящие перед столом, грохоча крышками парт, стали выскакивать в проходы между рядами.
— Тикай, братцы! — завопил кто–то дурным голосом. — Счас стрелять начнуть!
Все бросились к выходу. В суматохе кто–то случайно, а может быть, намеренно потянул за собой скатерть вместе с графином и лампой. Хлопнуло стекло, по помещению разнесся запах разлившегося керосина. Наступившая темнота усилила панику.
— Горим! — раздался снова все тот же дурной голос, и прижатой к стене Ольге он показался знакомым. «Ефим блажит», — подумала она, пытаясь вместе со всеми пробиться к дверям. Но в спину ей прозвучал другой, тоже знакомый голос:
— Спокойно, товарищи! Оставайтесь на своих местах! Какой–то хулиган разбил камнем окно — только и всего. Сейчас я зажгу свет.
В темноте чиркнула спичка. Затем загорелся обрывок газеты. Его поднял кверху мужчина-осетин. А вот загорелась и поднятая с полу лампа. Правда, без стекла свет от нее был уже неяркий.
— Ну вот и все, — сказал Степан, выкручивая на сколько можно фитиль.
