— Отпустили? — спросил наконец Мироныч, усаживая гостя на место, где только что сидел стилизованный под лихого атамана посетитель, и садясь рядом с ним на другой стул.
— Со скрипом, Мироныч, — усмехнулся Степан. — Очень уж не хотело расставаться со мной тюремное начальство. Представляешь, уголовников освобождают, а нас, политических, стерегут пуще чем при царе. А это что за тип сидел у тебя?
— Караулов, атаман Терского войска. На днях выбран Казачьим кругом.
— Вот бы не подумал. Для чего он так вырядился?
— Ты же слышал, для символа. Олицетворяет собою казачью вольницу. А вообще–то он большой оригинал с университетским образованием и природным остроумием. Слыхал, как он разделывал Священное писание? Зато поглядел бы ты на него, как ратовал он на заседании Гражданского комитета за новые правила об устройстве митингов. Уважаю умных и деятельных врагов. Недаром говорят в народе: «Лучше иметь умного врага, чем дурака друга»!
— А со стороны посмотреть — вы с ним закадычные приятели, — заметил Степан.
— Он тоже со стороны принял тебя за мужика, потерявшего лошадь, — рассмеялся Мироныч. — Соблюдаешь все еще правила конспирации?
— По привычке, на всякий случай.
— Вообще–то правильно. Ну, давай рассказывай о себе.
— Что много говорить? Жив-здоров, чего и вам желаю. А вот с Советом у нас что–то не клеится. Как в крыловской басне: лебедь в облака норовит, щука — в воду, а рак — сам знаешь куда.
— Ты, конечно, в этой тройке лебедь? А кто же рак?
— Не знаю, лебедь я или еще какая птица, но наша упряжка топчется на одном месте — это факт. Не дают ей ходу меньшевики с эсерами. Пока они разглагольствуют о свободе личности и всеобщем равенстве, местные воротилы и казачья верхушка прибирают власть к своим рукам. По существу в уезде правит старая администрация, а наш Совет лишь занимается организационными вопросами да создает проекты по организации милиции, например.
— Сколько у вас в Совете большевиков? — спросил Киров, когда Степан закончил свою исповедь.
— Восемь человек.
— А эсеров?
— Двенадцать. И меньшевиков чуть меньше.
— Да-а... — протянул Киров, потерев пальцами свой широкий подбородок. — Соотношение сил явно не в вашу пользу. Ничего не поделаешь, до поры до времени придется с ними считаться. Как говорится: «Ближняя соломка лучше дальнего сенца». Какие ни есть, а все же союзники. Сейчас как никогда требуется полное сплочение всех революционных сил пролетариата. Но плавный упор — на передовых рабочих. На них опирайтесь при проведении своих решений в жизнь, с их помощью осуществляйте постепенную большевизацию Совета. Рабочий контроль — везде и во всем — так стоит вопрос на повестке сегодняшнего дня.
Киров встал со стула, заходил туда-сюда по кабинету.
— Кого выбрали председателем Совета?
— Дорошевича.
— Надо было тебя. Дорошевич хороший конспиратор и преданный нашему делу человек, но для председателя Совета, пожалуй, жидковат.
— Хватит мне и военного отдела, — возразил Степан.
— Ну ладно, — согласно кивнул головой Киров, — Федор, в конечном счете, мужик с головой. Он должен справиться, если вы ему все поможете. Первое, что нужно предпринять немедля, это распустить Думу и городскую управу. Второе — взять под свой контроль казначейство. Третье — создать свою рабоче-крестьянскую милицию или другую какую вооруженную силу для охраны города и завоеваний революции. В Моздоке это тем более необходимо, что он находится в окружении казачества — реакционной по своей сущности части терского населения.
— А где же взять оружие для такой милиции? — спросил Степан.
Киров остановился, достал из кармана портсигар, предложил Степану и сам закурил.
— А черт его знает, — виновато улыбнулся он, — Надо подумать. Знаешь что? Вечером сходим в наш Совет, я познакомлю тебя с двумя Георгиями — Ильиным и Цаголовым. Они только что приехали из Москвы и многое знают. Оба студенты университета. Такие молодые и кипучие, что просто зависть берет.
«Тебе ли занимать кипучести?» — подумал Степан ласково.
На столе зазвонил телефон. Киров снял трубку.
— А, это ты, Маша? — проговорил он ласково. — Приду, конечно. А что будет вкусненького? Чучхели и косхалва? — Киров сморщил нос. — А украинский борщ? Тоже будет? Ну, хорошо. Приду с гостем. Кто? Увидишь. Да не забудь позови к обеду Якова. Обязательно.
Киров положил трубку, энергично потер руки.
— Жена приглашает к обеду, — подмигнул он собеседнику, — Она у меня хоть и не из местных, а любит кавказскую кухню... А твоя что любит?
— Моя? — усмехнулся Степан. — Она у меня осетинка, а любит русские блины и вареники.
Степь, бескрайняя — иди на все четыре стороны. Ровная — хоть ложись боком и катись. Тревожно-сладко сжимается человеческое сердце от ее неохватного простора, от манящей за горизонт сиреневой дали.
