Это очень сильно радовало меня, ведь я был наконец-таки в центре внимания отца, который не терял не единой возможности, сжав мое плечо своей рукой, знакомить меня с теми, кто после становились нашими деловыми партнерами, либо же с теми, кого мне после приходилось топить. Этим я ставил под удар не одну семью, лишенную обеспечения.
В начале я всячески пытался оправдать отца, бизнес – есть бизнес. Тут не может быть совсем честной игры, да и слово «совсем» здесь, наверное, лишнее.
Но чем больше я погружался в его законы, тем хуже становились отношения между нами.
Грубо и кратко говоря, отец проводил многомиллонные махинации, от которых наше дело резко шло вверх, завоевывая самые высокие места, медленно, но верно захватывая рынок Российской Федерации. Его империя поглощала в себя всех конкурентов, порой весьма не честными путями заставляя их либо присоединяться к нам, либо терпеть поражения и исчезать с лица земли. Мне всегда становилось не по себе от очередного подобного «слияния», при котором так или иначе происходила зачистка. Отец не боялся ставить под удар обычных рабочих, трудящихся на него людей, если появлялась хотя бы малая возможность выгодно провернуть сделку, при этом увеличить свой доход.
Опираясь на мою непоколебимость, на моментально проснувшуюся во мне деловую хватку, он часто поручал именно мне разбираться с последствиями грохнувшего среди ясного неба грома, после которого ошарашенные люди не знали, что им делать. Мне надо было оповестить их о том, что больше в нашей компании им нет места.
Наверное, именно в этом он и просчитался.
Во мне. И в том, с чем поручил мне бороться.
Из месяца в месяц с безэмоциональным лицом объявляя сотням ожидающим от меня снисхождения мужчин и женщин, что им придется в срочном порядке искать себе новое место работы, я все больше переставал понимать отца.
После он объяснял взявшуюся во мне подобную слабость генами матери, однако, на мой взгляд, дело обстояло ясней – я просто не был создан для столь масштабной лжи и столь частого лицемерия. Дело было не в генах, дело было в совести и в осознании, что я беру на свои руки ответственность за то, что уволенные мной семьи, у которых в свою очередь были свои проблемы, были свои мечты, были дети, было много чего, оставались ни с чем.
Я знал, что многим из них придется приложить максимум усилий, чтобы устроиться на новую работу, которая не будет подобного уровня, с такой же зарплатой. Большинству приходилось, уходя в сторону вгонять себя в рамки, которые устанавливал им я, своими уничтожениями по приказу отца, многим просто-напросто не удавалось длительное время найти работу, и по-моему мнению, в этом была и моя вина.
- С возрастом пройдет,- комментировал это отец.- Потом ты погрубеешь. Тебе всегда придется принимать решения в пользу своей компании, порой жертвуя какой-то бесполезной частью, чтобы ухватить больший куш. Не обращая внимания. Каждый живет своей жизнью. Ты обязан думать о своей семье. Я всегда думал о тебе. О вас с мамой.
- Эти люди тоже думают о своих семьях.
- Им просто с самого начала нужно было думать лучше, чтобы обеспечить себя тем, что у них бы не отняли.
На этом меня пробивало разрядом тока.
Отец относился с уважением лишь к тем, кто занимал посты подобно его. Он тянулся к тем, кто был выше и старался залезть на самую высокую ступень.
Нет, он не подавал вида, когда с улыбкой на лице встречался с теми, кто работал на его громадину, он щедро награждал тех, кто тянул его вверх, но так же без колебаний пережевывал на обед тех, кто ему был ненужным.
Шло время, но его предсказание не сбывалось.
В конечном итоге это переросло в раковую опухоль между нами.
Он тянул меня к себе своими чудовищными клешнями, а я, хватаясь за последние выступы, сопротивлялся. Доходило до смешного, не смотря на то, что время лишь прибавляло года, я умудрялся перечить ему даже в самых немыслимых просьбах.
Он просил меня поторопиться на встречу – я выбирал путь по всем пробкам, он просил привести ему лишний набор для гольфа – я приезжал с мячами для тенниса, при этом делая удивленное лицо и переспрашивая, зачем ему на поле для гольфа теннисный мяч?
Заметив, что после очередного отдыха, я вернулся с отросшими волосами, он как-то подметил, что это отвратительно и мне стоит подстричься. И понеслось. Если бы не Берг.
Почему-то именно в этой борьбе, борьбе с отцом я терял всю свою серьезность, забывая, что уже не ребенок.
Только этим я мог объяснить себе, почему веду себя столь странным образом.
Стоит ли напоминать о том, что в период, когда в моей жизни появилась Полина, когда я уже жил второй, гоночной, жизнью, наши отношения с отцом подходили к некой черте, переступив через которую, мы, подобно неупругой деформации, не смогли бы вернуться в первоначальные, родственные отношение сына с отцом?
Отец был на грани, он не желал отпускать меня, как бы я не сопротивлялся. Заставляя меня работать с ним, он пророчил мне великое будущее, если я возьмусь за голову.
