Наши тела мокрые и разгорячённые сами собой притянулись. Есть в этих банях и саунах, особая сексуальная аура. Одно жестокое хлестание веником уже типичное проявление садизма с мазохизмом после чего у многих начинается сексуальное возбуждение. Не даром бытует такая похабная присказка – пойдём в баню, заодно и помоемся.
Я постелила наши полотенца на лежак и призывно легла.
– Иди ко мне.
Ночью у нас не было такой возможности, но сейчас настал подходящий момент и мы им воспользовались сполна.
У мамы мы провели ещё четыре дня. Гуляли на взморье, обошли все местные забегаловки, магазины. Любопытные соседи и одноклассницы пришли поглазеть на меня и Риго. Я для них была будто икона, а Риго буквально насквозь глазами просверлили, особенно местные девки. Мать нас потом от дурного сглаза долго вымаливала.
На пятый день столица, где нас ждали бесшумные кровати позвала обратно. Я узнала от Бориса Петровича, что Вера уже выздоровела и ждёт Риго для продолжения совместной работы.
В последний вечер мать взгрустнула и пустила слезу.
– Можешь сыграешь нам что нибудь на прощание?
Я взяла со стены гитару – подругу юности моей и стала петь мамину любимую песню её лихой молодости.
– Мой адрес не дом и не улица. Мой адрес Советский Союз.
Мама подхватила меня и Риго тоже. Как ни странно он знал эту раритетную песенку.
Утром прощаясь, и отлично зная, что мама будет сопротивляться, я незаметно оставила под скатертью комода немного денег.
Наше прощание проходило слёзно, так что даже Риго загрустил.
– Я думала ты дольше останешься.
– Мама, мы ещё приедем. Летом, точно, обещаю тебе.
– Обещайте, что внука быстро заделаете. Охота мне его понянчить на старости лет.
– Обещаем, правда Риго?
– Родим дело нехитрое. Глафира Васильевна готовая бабушка.
– Ну тогда держите. Это вам на дорожку.
Мама сунула мне баул, и я уже заведомо знала, что там – пирожки, яйца вкрутую и домашняя курица. Отпираться от этой вагонной снеди было бессмысленно.
– Всё идите, а то разрыдаюсь, – сказала она и убежала в дом.
В наше отсутствие в Москве произошли различные события. Мария Львовна сходила на «Лебединое озеро» и была восхищена балетом. Об этом она нам с упоением рассказала, а заодно осталась очень благодарна мне. Верка окончательно поправилась. Танцевать не танцевала, но зато во время лечения посидела на диете и скинула пару кило. Её лжеподруга Катька казалось должна была заполучить сольники? Ан нет! Борис Петрович по прежнему дальше кордебалетов её не продвигал, так что все её старания пошли коту под хвост. От этого их отношения с Веркой ухудшились. Когда Вера больная лежала дома, Катька навестила её всего пару раз, а потом в опере они часто прилюдно ссорились. Какая чёрная кошка между ними пробежала, одному Богу было известно, хотя я догадывалась в чём была причина, точнее причины.
Мои догадки подтверждались рассказами Риго, который продолжил вместе с Верой сочинять музыку к балету. Он отмечал, что отношения двух подруг стали просто невыносимыми. Каждый приход Катьки в кабинет Бориса Петровича заканчивался обоюдной истерикой. Причины скандалов Риго не знал, потому что всякий раз выходил из комнаты. Зато он заметил не менее тревожную вещь – странное поведение Катьки по отношению к нему. Она смотрела на него то откровенно любовно, то со скрытой враждебностью, что не могло не насторожить меня. От этой тамбовской крысы всего можно было ожидать, начиная от склонения к прелюбодеянию, до устранения как свидетеля её оральной ласки. Не удивляйтесь, она способна на всё. Вечная неудовлетворённость по жизни: пренебрежение со стороны руководства театра её талантом балерины, отсутствие внимания со стороны мужского пола, неустроенность по жизни (она жила в коммуналке со своей сварливой тёткой), но самое главное – зависть к своей подруге.
Слухи об их лесбиянских отношениях с Верой не были беспочвенными. К тому же, как мы выяснили недавно, Катька, была ещё и бисексуалкой. Подобные извращения не могли не повлиять на её психику.
В то утро Риго ушёл из дому настолько рано, что я даже не почувствовала, как это произошло. В полдень, как обычно, я решила ему позвонить, что договориться о встрече, но телефон его был почему то в отключке. Немного переждав, вновь набрала номер, и опять без ответа. Забеспокоившись, я живо оделась и поехала в Большой. У входа стояли – полицейская машина и «скорая», а когда я подымалась по лестнице, то столкнулась, с группой полицейских.
Дурное предчувствие сжало моё сердце. Я добежала до кабинета Борис Петровича и остановилась, как вкопанная. Оттуда санитары на носилках выносили женское тело с прикрытой головой. Когда они сравнялись со мной, я с дрожащими руками откинула простыню.
О ужас! Это было бездыханное тело Веры. Страшный след от удавки на шее сразу бросился в глаза. Ноги мои подкосились от страха, и я бы непременно свалилась на пол, если бы не наша уборщица тётя Клава, которая вовремя схватила за плечи.
– Кто её так? – еле выговорила я.
– Задушили удавкой.
– Кто?
– Не ясно пока, но подозревают того паренька, с которым вы тут приходили.
– Риго? – почти прокричала я.
