— Вы же… вы придумываете причины, чтобы отменить помолвку, — осенило ее. — Вот откуда такие странности! Можете не беспокоиться на этот счет, скандалов я устраивать не буду.
— Что за бред, Пруденс! — вспылил он, но поспешила к дому и не стала дальше слушать, а он не стал ее останавливать.
До позднего вечера Маргарет, ни разу не присев, металась по дому, пытаясь сделать множество дел одновременно. Она то бралась обучать свое крестьянское семейство, то проверяла швей, то лично хваталась за уборку, и к ночи так умаялась, что едва приползла в свою каморку у лестницы.
После приступа щедрости Рауля здесь стало тесно, многие свертки так и лежали неразобранными. Расчесывая волосы после тайного мытья в господской ванной (которой тишком пользовались и другие слуги), Маргарет вдруг поняла, что едва ли не плачет. Этот чертов граф превратил ее в сентиментальную идиотку!
Рука бессильно упала вдоль тела, гребень тихо ударился о пол. Стало одиноко и холодно, в груди образовалась дыра размером в бесконечность, и она поглощала последние силы и надежды.
В глаза бросился светлый лен ночной сорочки, искушающе выползший из оберточной бумаги. Будто во сне, Маргарет достала сорочку целиком, погладила вышивку — белое на белом, неброское изящество, на которое ей всегда было жаль денег. Как всегда в минуты отчаяния, включилась особая безжалостность по отношению к самой себе, захотелось наказать себя за глупые мечты, ведь они никогда ни к чему хорошему не приводят.
Маргарет медленно надела рубашку, обволокла усталое тело утраченной любовью. Это она ее растоптала, дав повод Раулю разочароваться в своей Пруденс? Или он испугался сложного брака с экономкой, который не принесет ему ни малейшей выгоды? Опомнился наконец, и был совершенно прав. Его будущее теперь сулило некоторую обеспеченность, ну, если Бартелеми не подведет. Так к чему себя связывать лишними узами, когда вот-вот все придворные кокетки станут доступны?
Она осторожно заплела косу, легла в постель и укуталась в одеяло, мечтая побыстрее заснуть, а проснуться уже без дыры в груди.
Маргарет переживет эту ночь, и множество других ночей, и однажды встретит старость, ни о чем не жалея. Она не предаст окончательно Пеппу и не предаст себя, сохранив достоинство. Будет черстветь день ото дня, пока окончательно не утратит душевную чувствительность.
Все к лучшему — хватит с нее любви, от нее слишком больно.
Но сон не спешил ее спасти, и, глядя в темноту, она вспомнила о нежном лунном блеске легких кружев, о том, как приятно было ими любоваться и как чудесно к ним прикасаться. Небольшой сундук из темного дерева стоял сейчас в пустой комнате и как будто ждал, когда его откроют. Он много лет хранил в своем чреве истинные сокровища, и пора было извлечь их на свободу.
Тихо встав, Маргарет накинула шаль, нацепила легкие домашние шлепанцы, активировала специальный тусклый ночной кристалл света и неслышно выскользнула из своей комнаты.
Гитара лежала на диване, но, оказывается, не всякие раны могут быть затянуты грустными серенадами.
Рауль тоже лежал — и безудержно страдал.
Жестокосердие Пруденс, которая походя, с явным удовольствием испортила жизнь глупой молодой служанке, не стало для него каким-то там откровением. Он и прежде понимал, что влюбился в женщину с неумолимым характером, готовую заставить прибираться даже мертвую Глэдис.
Но если решительность, упрямство и практичность — именно те качества, которыми он сам не обладал, — раньше его очаровывали, то теперь казалось, будто он разбился о них, как об острую гранитную скалу. И осколки, бывшие когда-то Раулем Флери, бессмысленно таращились по сторонам.
За часы, проведенные в постели, он пристально изучил потолок, складки балдахина, цветочные узоры на стенах — но так и не нашел ответа, зачем же Пруденс врет ему прямо в лицо.
А ее предположение, будто он пытается увильнуть от венчания, ранило глубоко и сильно. Он женится на ней, даже если небо грохнется о землю, неужели это не очевидно?
Устав, наконец, и от созерцания потолка, и от собственных терзаний, Рауль вскочил на ноги, преисполненный внезапным порывом немедля объяснить Пруденс, что к чему.
Оказалось, уже наступила ночь и весь особняк уснул, а он-то и не заметил. Но такая мелочь его нисколько не смутила, он стремительно пролетел по коридору, слишком увлеченный идеей увидеть невесту, может, даже в постели, не поднимет же она шума? Тут он представил себе Пруденс в одной сорочке, и в голове что-то заискрило, затянуло рябью, и разум не сразу догнал картинку: из комнаты струился слабый свет. Той самой комнаты, где днем работали швеи.
…Как и утром, она стояла на коленях перед распахнутым сундуком с кружевами, но теперь тут не было посторонних девиц и яркого солнечного света, а главное — фантазия, дурманящая Рауля, взяла и воплотилась в реальность.
Дыхание перехватило, рука в поисках опоры слепо нашарила косяк.