— Ты говоришь так, будто у княжны, в самом деле, столь скудный выбор, — сдерживать себя Бурцеву становилось все труднее. — Неужели во всей Польше не найдется другого претендента на руку и сердце дочери Лешко Белого — того, который пришелся бы по сердцу самой княжне?
— Стерпится — слюбиться, — пожал плечами Освальд. — Слыхал такую поговорку? Княжне придется добровольно согласиться стать моей женой или…
— Или что? Сдашь ее Казимиру? За награду?
Збыслав дернулся, было, но добжинец жестом остановил литвина.
— Или я заставлю ее дать свое согласие, — глухо закончил рыцарь.
Освальд долго и пристально смотрел в раскрасневшееся лицо собеседника. Потом заговорил снова:
— Знаешь, Вацлав, если бы ты, принадлежал к благородному сословию, я бы решил, что у тебя тоже имеются планы заполучить Агделайду себе в жены.
Бурцев скрежетнул зубами: опять его бесцеремонно макнули мордой в грязь. Вольно или не вольно, но дали понять, что, не будучи хотя бы захудалым шляхтичем, он не сможет соперничать с вельможными панами и рассчитывать на благосклонность княжны.
— Но, наверное, дело в другом, — продолжал Освальд. — Тебя, вероятно, беспокоит дальнейшая судьба Агделайды. Что ж, похвальная забота. Знай же, Вацлав, со мной княжна будет под надежной защитой. Кроме того, став законным супругом дочери Лешко Белого, я смогу претендовать на малопольские земли, а позже, когда у нас появится наследник… О, большей пакости тевтонам, мазовцам и куявцам придумать трудно!
Освальд мечтательно улыбнулся.
— И только поэтому ты хочешь жениться на княжне? — прищурился Бурцев. — Из мести врагам и ради чужой вотчины. Какое выгодное приобретение для безземельного рыцаря!
— Пан Освальд?! — Збыслав вопросительно глянул на рыцаря. Руки косолапого гиганта уже разматывали цепь кистеня. От прежнего дружелюбия литвина не осталось и следа.
Добжинец тяжело задышал и недобро глянул исподлобья.
— Меня начинает раздражать твой язык, Вацлав. Ты ведь можешь и лишиться его…
Освальд вдруг умолк, сцепив зубы и зажмурив глаза. Новый приступ боли чуть не свалил израненного рыцаря. Немного отдышавшись, он все же продолжил:
— Только из уважения к проявленной тобой доблести в схватке с язычниками отвечу на твой вопрос, Вацлав. Дело не только в мести или землях дочери Лешко Белого. Агделайда мне приглянулась с самого начала. Я буду заботиться о ней, я буду нежен с ней. А теперь давай прекратим этот разговор, пока я не приказал Збыславу заткнуть мачугой твою дерзкую глотку. Если мы вырвем краковскую княжну из лап Казимира, она станет моей женой. Все! Кто не согласен — умрет.
Бурцев потянул из ножен меч.
— Я буду первым несогласным! То, что ты намерен сделать по праву сильного…
— То я и сделаю, Вацлав, — не раздраженно даже, а, скорее, устало произнес Освальд. — И не тебе становиться на моем пути. Так что спрячь оружие. Когда у Збыслава в руках кистень, у его противников нет ни единого шанса. Это не поединок на палках и не кулачный бой. Второй раз тебе Збыслава не одолеть.
Ну-ну… Бурцев обхватил рукоять меча двумя руками. Увесистый шар мачуги покачивался, подобно гипнотизирующему маятнику.
— Не дури, Вацлав! — вздохнул Освальд. — Оглянись лучше вокруг.
Не похоже на хитрость. Бурцев быстро стрельнул взглядом по стенам. Тьфу, блин! Ну, и попал же он!
Волчьешкурые стрелки дядьки Адама натягивали луки. Сам бородатый прусак тоже метил острием стрелы ему в грудь.
Опять проигрыш! По всем статьям проигрыш!
— Брось меч, Вацлав! — почти дружелюбно почти попросил Освальд.
А что, может и бросить? Отточенным острием — в незащищенную доспехом грудь добжиньца. Нет, вряд ли получится что-нибудь путное. Тяжелый полуторный клинок — это не хорошо сбалансированный метательный нож, не дротик и не томагавк. Меч ковали, чтоб рубить броню и кости. Подобное оружие удачно швыряют в злодеев только герои тупых киношных боевиков.
— Брось меч! Больше ведь повторять не буду.
Бурцев не бросил. И случилось то, чего он никак не ожидал.
Между ним и дядькой Адамом встал Янек. Тоже с обнаженным оружием. От двери к Бурцеву подтягивались остальные краковские дружинники. Лучники замерли. Пальцы на натянутых тетивах побледнели от напряжения. Лица — тоже.
— Лучше ты, Освальд, прикажи своим людям опустить луки, — голос Янека звучал спокойно, но настойчиво. — А то, не ровен час, стрела у кого-нибудь сорвется. Тогда уж не обессудь, начнется резня.
— Да как вы смеете?! — лицо Освальда побагровело.
И откуда только кровь еще берется в этом израненном теле!
— Смеем-смеем, Освальд, — все так же спокойно ответил предводитель малопольских дружинников. — Мы не твои вассалы, и мы не обязаны тебе жизнью, как Збыслав и дядька Адам. А вот Вацлав вывел нас из-под татарских сабель, когда ты едва держался в седле. И тебя самого, между прочим, тоже вывел. И потом… Он ведь совершенно прав: не тебе, Освальд Добжиньский, решать судьбу дочери Лешко Белого, силой принуждать ее к браку. Не забывай: Агделайда Краковская все еще остается нашей госпожой.
Освальд сокрушенно вздохнул. Кажется, его печаль была искренней:
— Вы все хотите погибнуть вместе с Вацлавом, да?
