Тьма, поглощавшая меня долгие месяцы и изгоняемая всеми силами из недр души, возвращается обратно после моих слов. Тянет в бездну, опять рождая дурные, опасные мысли. Невыносимо жить на этом свете, допуская хотя бы крошечную мысль о чувствах к кому-либо другому.
— Вы верите в бога? Может, стоит обратиться к вере? Она часто помогает, — предлагает доктор, вырывая меня из траурного молчания.
— Бога нет, — горько констатирую факт.
— Никогда не верили?
— Верил, раньше верил. Мы ходили в церковь по воскресеньям, — закрываю глаза вспоминая. — Забавно, учитывая то, как меня зовут. Может это наказание за моё имя?
— Не думаю, — утешает женщина.
Мне либо кажется, либо она серьезно жалеет меня, и наша беседа более уютная, нежели в прошлый раз. Пока что.
— Ваш военный опыт, — заходит доктор издалека. — Имеет какие-то особенности?
— О чем вы? — открыв глаза, я уставляюсь на собеседницу.
— Вы пытали людей? Или, может быть, пытали вас? — спрашивает она в лоб.
— К чему вам эта информация? — бровь изгибается от удивления.
— Пытки в участке не произвели на вас никакого впечатления, — осторожно поясняет женщина.
— Война — не детский утренник, доктор, — отвечаю без намека на агрессию. — Эти кретины ограничились двумя заходами, — насмехаюсь над полицейскими. — Даже самый трусливый боевик не раскололся бы, а я так и подавно.
— После войны у вас не было психологического расстройства или травмы, — доктор сжимает губы, делая жалостливое лицо. — А сейчас у вас все предпосылки к, как минимум, начинающейся депрессии.
— Вы когда-нибудь любили, доктор?
— Да.
— Тогда я не понимаю, почему вас это удивляет. Я не бездушная и бессердечная машина для убийств, если вам так кажется.
— Это ваши слова.
— Вы точно психолог? — снова раздражаюсь. — Хотя, я уже спрашивал. На войне ты каждый день ждёшь смерти. Любой из твоих товарищей может завтра быть убит. Ты не хочешь этого, но морально готов, — пытаюсь пояснить доктору, как маленькой. — Но ты никогда не готов морально принять тот факт, что смерть может настигнуть твоего любимого человека у тебя дома. Что какой-то псих способен пробраться в твое жилище и превратить твою жизнь в ад. Отобрать у тебя все.
Взгляд женщины становится печальным. На прошлых сеансах такого не наблюдалось, чем я немало удивлен.
— Татуировка, — она бегло осматривает виднеющиеся из-под ворота и рукавов рисунки. — Почему сделали?
— В тот день она высказала мысль о тату, — я вытянул руки, рассматривая обновку на своем теле. — Память.
— Можете сказать, что таким образом пытались прожить свою боль? Через тело? — доктор обвела мою фигуру обратной стороной ручки.
Я молча пожал плечами. Не думал об этом, честное слово.
— Вы не наносили себе других увечий?
— Других?
— Татуировка, своего рода, осознанное самоповреждение.
Тягостное молчание, возникшее в кабинете, ответило за меня лучше любых слов. Я заёрзал в кресле, положение резко стало неудобным, а пейзаж за окном очень интересным. Оказывается, сегодня на улице стояла солнечная погода. Я даже не заметил.
— Послушайте, Люцифер, — огорошивает меня своим обращением женщина. Она кладет записи на стол, снимает очки плавным жестом, накрывая ими заметки. — Сейчас я скажу нечто кощунственное для вас. Говорить буду не как ваш врач, а как человек, — она подается вперёд, чуть склоняя голову на бок и облокачиваясь рукой о подлокотник. — Время лечит. Сейчас вам кажется, будто жизнь кончена и не имеет смысла. Но, — она останавливается, рассматривая меня и давая секунды на осмысление, — вы обязательно встретите ту, которую сможете полюбить вновь.
Голова словно сама собой качается, отрицая ее слова. В самом деле кощунство.
— Я больше не смогу полюбить никого на этом свете. Никогда, — без раздумий утверждаю, боясь допустить подобные мысли в свою голову.
— Не будьте так категоричны, — аккуратно останавливает меня доктор. — Не стоит наказывать себя жизнью в одиночестве.
— Никакого наказания, что вы, — хмурюсь в отрицании ее предположения моих мотивов. — Само собой, я встречу девушку, с которой будет хорошо, о которой я буду заботиться. Стану замечательным мужем и отцом, но вряд ли она сможет вызвать во мне хоть малейшую долю этих чувств. Если она не будет требовать от меня любви, то мы взаимовыгодно сойдёмся.
— Вы разобьете ей сердце, — в собеседнице говорит женская солидарность.
— У меня достаточно денег, чтобы его склеить, — цинично замечаю в ответ.
Звучу, как самый конченый на свете мудак. Так проще.
— Очень надеюсь на перемены в ваших взглядах, — доктор поднимается с места. — До следующего сеанса, Люцифер.
— Я больше не приду, — остаюсь сидеть на месте, наперекор намёкам женщины.
— Почему? — она несказанно удивляется.
— Получил лицензию частного детектива, — встаю, сопровождаемый озадаченным взором, дохожу до двери, распахивая ее на ходу. — Буду искать убийцу. Всего хорошего, доктор, — дежурно улыбнувшись, не жду ответа, исчезая в коридоре.
***
