Искушение, перед которым я не смог устоять…Я видел, как ее запихивали в багажник: Елену Енину, единственную дочь самого жестокого босса Братвы в Чикаго.Братва ненавидит мою семью. Они заживо сожгли моего дядю. Я должен был оставить Елену на произвол судьбы…Но она сражалась как валькирия. Великолепная, свирепая и несокрушимая.Я спас ее, чтобы сделать своей.Она говорит, что никогда не подчинится мужчине. Думаю, мы еще посмотрим…Я доведу ее до предела. И далеко за него.
Я сижу в угловой кабинке Ла Мер с двумя моими братьями и младшей сестрой Аидой. Прошел час после закрытия, поэтому официанты уже убрали со столов скатерти и стеклянную посуду, а повара как раз заканчивают очистку плит и холодильников.
Бармен все еще проводит свою ежевечернюю проверку запасов, вероятно, задерживаясь дольше обычного на случай, если кто-нибудь из нас захочет напоследок выпить. В этом преимущество владения рестораном — никто не может тебя выгнать.
Ла Мер известен своими высококачественными морепродуктами — палтусом и лососем, доставляемыми каждое утро с восточного побережья, и клешнями камчатского краба длиной с руку. Ранее вечером мы все пировали омарами, политыми маслом. Последние несколько часов мы просто потягивали напитки и разговаривали. Возможно, это наша последняя ночь вместе на какое-то время.
Данте уезжает в Париж завтра утром. Он везет свою жену, сына и новорожденную дочку через Атлантику на то, что он называет продолжительным медовым месяцем. Но у меня такое чувство, что он не вернется.
Данте никогда не хотел становиться
Конечно, мой отец по-прежнему дон, но его здоровье с каждым годом ухудшается. Он все больше и больше делегирует управление нашим семейным бизнесом. Раньше он лично проводил каждую встречу с другими семьями мафии, независимо от того, насколько незначительной была проблема. Теперь он надевает свой костюм и появляется в самых тяжелых ситуациях.
Он стал отшельником в нашем старом особняке на Мейер Авеню. Если бы наша экономка Грета не жила там постоянно, не обедая с ним и не слушая его жалобы на то, что Стейнбек должен быть выше Хемингуэя в пантеоне авторов, тогда я мог бы серьезно беспокоиться о нем.
Наверное, я чувствую себя виноватым, потому что я тоже мог бы жить там с ним. Все остальные мои братья и сестра съехали — Данте и Аида, чтобы жить с супругами, Неро, чтобы жить со своей девушкой Камиллой в квартире над ее новым магазином по изготовлению автомобильных модификаций на заказ.
Как только я закончил универ, я мог бы вернуться домой. Но я этого не сделал. Я живу со своим помощником Джейсом в Гайд-парке.
Я говорю себе, что мне нужно немного больше уединения, чтобы приводить девушек домой или гулять так поздно, как я захочу. Но правда в том, что я чувствую странный клин между мной и остальными членами моей семьи. Я чувствую, что плыву по течению, на виду у остальных, но не в одной лодке.
Они все так быстро меняются, и я тоже. Но я не думаю, что мы меняемся одинаково.
Прошло три года с тех пор, как у нас была последняя стычка с семьей Гриффин.
Та ночь изменила мою жизнь.
Все началось с ужина, очень похожего на этот, за исключением того, что он был на крыше нашего семейного дома, когда мы все еще жили там. Мы видели фейерверк над озером, и мы знали, что Гриффины устраивали вечеринку по случаю дня рождения младшей дочери.
Насколько другой была бы наша жизнь, если бы мы не увидели того фейерверка. Если бы Аида не восприняла это, как своего рода вызов или призыв.
Я помню вспышки разноцветного света, отражающиеся в ее глазах, когда она повернулась ко мне и прошептала:
— Мы должны пойти на вечеринку.
Мы пробрались в поместье Гриффинов. Аида украла часы их прадеда и случайно устроила пожар в их библиотеке. Что заставило Каллума Гриффина отправиться на охоту за нами позже той ночью. Он заманил нас с Аидой в ловушку на пирсе. Затем его телохранитель ударил меня в колено.
Это был переломный момент во времени, который направил мою жизнь в совершенно другом направлении.
До этого момента все, что меня волновало, был баскетбол. Я играл часами каждый день. Трудно даже вспомнить, как сильно это поглощало меня. Куда бы я ни пошел со мной был мяч. Я практиковался в ведение мяча и передачах каждую свободную минуту. Я бы смотрел старые игры каждый вечер перед сном. Я читал, что Коби Брайант никогда не прекращал тренироваться, пока не сделал бы по меньшей мере четыреста бросков за день. Я решил, что буду делать по пятьсот в день, и оставаться часами после обычных тренировок, пока уборщики не выключали свет в спортзале.
Ритм и ощущение мяча в моих руках были выжжены в моем мозгу. Его шероховатая текстура была самой знакомой вещью в мире, а самым знакомым звуком был скрип кроссовок по древесине.
Это была единственная настоящая любовь в моей жизни. То, как я относился к этой игре, было сильнее, чем мой интерес к девушкам, еде, развлечениям или чему-либо еще.
