— Нэйла, не стоит, — все так же мягко продолжал Стратег. — Понимаю, что у нас не всегда было полное согласие, но мне казалось, отношения у нас были хорошие, семейные. Как и должно быть. Не стоит все усложнять.
Я молчала, бесстрастно рассматривая Дор-Марвэна. Он коротко выдохнул и, сообразив, что отвечать по своей воле я не стану, повернулся к колдуну. Тот кивнул, поставил лампу и, сев на пол, снял с шеи длинные бусы. Нитка была такой длинной, что, сложенная в две петли, доставала Нурканни до пояса. Бусины, разной формы и размера, выполненные из камней, перламутра и стекла, зловеще поблескивали в свете стоящей рядом с колдуном лампы.
Поднеся нитку ближе к лицу, Нурканни начал напевать какую-то заунывную цикличную мелодию. Быстро протягивая бусы левой рукой сквозь сложенные щепотью пальцы правой, колдун пел, увеличивая темп от цикла к циклу. Я старалась не смотреть на него, старалась не думать о навязчивой, неприятной, словно вгрызающейся в меня мелодии. Но сердце билось в такт чужеземной песне, я, не в силах отвести взгляд от мелькающих в руках колдуна постукивающих бусин, с ужасом осознавала, что теряю способность связно мыслить и с трудом противодействую мысленному приказу Нурканни смотреть ему в глаза. Но когда мелодия неожиданно оборвалась, я встретилась взглядом с магом. Жуткое зрелище, от которого пробрало холодом до костей. Черные глаза Нурканни, казалось, увеличились, белки полностью исчезли, миндалевидные провалы в бездну не отражали света. Голос колдуна, властный и нестерпимо громкий, произнес:
— Положи ладонь ей на руки.
Я почувствовала прикосновение Дор-Марвэна, но не могла не то что пошевелиться, думать.
В черных провалах мелькали образы — отражения моих воспоминаний. Я знала, что и Стратег их видит, и молила небеса помочь сохранить память о Ромэре в неприкосновенности. Отчим смотрел, как отец учил меня кататься на коньках, как мама обнимала меня после похорон отца, как Брэм, не осознающий до конца, что подписывает, старательно рисовал свое имя под решением о казни герцога Ралийского… Увидел моими глазами свое появление в тронном зале после победы над Ардангом, свадьбу с мамой. Хуже всего было то, что Стратег еще и чувствовал эмоции, которые я испытывала в те моменты своей жизни. А я ощущала отклик отчима на свои радости и печали. С мстительным удовлетворением почувствовала его оторопь, когда он осознал, что я видела клеймение Ромэра. На фоне моего ужаса ясно выделялись чувства отчима. Удивление, растерянность, озадаченность, мстительное удовлетворение от такого радующего Дор-Марвэна воспоминания. Разумеется, среди чувств отчима не было стыда за содеянное. Мое разочарование в Стратеге отозвалось в отчиме неожиданной горечью, даже болью. Ему было очень жаль, что я узнала секрет…
Нурканни не лгал, говоря, что Дор-Марвэну будет больно. Когда моя ненависть проявилась во всей красе и мощи, казалось, что ее яд опаляет отчима, причиняя физическую боль. Дор-Марвэн, по-прежнему держащий меня за руки, дрожал и стонал, когда просматривал последующие воспоминания, которых было удивительно мало. Зато все они были окрашены ненавистью. Яркой и сильной. Она чувствовалась во всех, совершенно во всех воспоминаниях. Будь то заседание Совета, где я не могла собраться с мыслями, потому что вынуждена была находиться рядом с Дор-Марвэном, будь то короткие случайные встречи с отчимом или официальный прием. Ненависть, показавшая мое истинное отношение к столь милым сердцу Дор-Марвэна семейным ужинам, превратившимся для меня в пытку, буквально выбила почву из-под ног преклонившего рядом со мной колено регента. Он пошатнулся и, потеряв равновесие, вынужден был упереться свободной рукой в пол.
Следующим ударом для отчима, после которого он даже на время перестал дышать, стало воспоминание о смерти мамы. Но его эмоции, которые ярче, чем хотелось бы, отзывались во мне, удивили безмерно. Учитывая биографию Дор-Марвэна, то, как он, представитель давно разорившегося, потерявшего всякий вес и уважение семейства, пробирался наверх, принимая во внимание его постоянное стремление к абсолютной власти, я постепенно стала воспринимать отчима исключительно как расчетливого и ловкого политика. Да, мама любила Дор-Марвэна, но его любовь вызывала закономерные сомнения. Как оказалось, зря. Он маму не просто любил. Он ее боготворил. День ее смерти стал одним из ужаснейших дней в его жизни. Дор-Марвэну было так плохо, что Нурканни все тем же громким и неприятным голосом предложил сделать перерыв. Но отчим шепотом попросил продолжать.
Окончание траура, известие о моей помолвке. К новой волне ненависти Дор-Марвэн оказался готов, и стон боли ему удалось сдержать. А его ужас, окрасивший воспоминания следующего дня, когда я чуть не умерла, выпив яд Беллы, удивил меня еще больше, чем любовь отчима к маме. Никогда бы не подумала, что Стратег искренне переживал за меня.
Бал, более близкое знакомство с муожскими послами, дела приюта… Смерть Франа.
