— Конечно, нет, — я пожала плечами и отвернулась к окну, думая, что мы, как обычно, будем молчать.
Но арданг, оказалось, был настроен поговорить. Вольготно растянувшись на застеленной кровати, он облокотился на руку и попросил меня рассказать о братьях. Такая неожиданная общительность удивила, но и раздосадовала. Ведь я по опыту знала, что вопросов Ромэр задавать почти не будет и о себе опять ничего не расскажет.
— Боюсь наскучить тебе разговорами, — вежливо ответила я.
— Мне не бывает скучно с тобой, — в его голосе не было и тени иронии, казалось, арданг был даже удивлен подобным предположением. Может быть, при других обстоятельствах я бы и промолчала, но не смогла. Усталость и глухое раздражение от этой постоянной игры в молчанку пересилили. Я усмехнулась, покачала головой:
— Зачем говорить неправду, Ромэр? Человеку, с которым интересно общаться, обычно что-то рассказывают, а не только слушают. И мы оба знаем, что в нашем случае этого не происходит.
Его растерянность и смущение были такими искренними, что я, не задумываясь, поверила следующей фразе.
— Я не знаю, что тебе может быть интересно.
Не предполагала, что Ромэр, как и я, может испытывать неловкость. Я, например, не всегда знала, как себя с ним вести, какого отношения он ожидает от меня. Но все время считала, что именно он задает тон нашего общения. В конце концов, это же он не ответил на мои вопросы. А не получив ответов, я не решилась спрашивать снова. Хотя, может быть, момент для расспросов неправильно выбрала… Заметила же, что после ссоры из-за разделенной со мной кровати Ромэр замкнулся, вообще не поддерживал никаких разговоров. Боже мой, как же трудно общаться с молчаливым незнакомцем! Ведь когда я, наткнувшись на его отчужденность, перестала рассказывать о себе сама и задавать вопросы, он вполне мог подумать, что это я ограничиваю контакты…
Внимательно посмотрев на арданга, ободряюще улыбнулась:
— Всё, Ромэр. Мне интересно всё.
Разумеется, «всё» мне не рассказали. Но за пару часов я узнала о спутнике больше, чем за два прошедших месяца. Ромэр оказался хорошим рассказчиком, слушать его было приятно и интересно. Вначале ардангу было неловко, думаю, поэтому он начал с пары веселых историй из своего детства. Рассказал о мальчишеских забавах с друзьями. Я смеялась, вспоминая и рассказывая, как похожие глупости совершал Брэм. Эти истории повеселили Ромэра, и я снова услышала его теплый смех. Красивый и заразительный.
Увидев, что я не из вежливости, а из искреннего интереса поддерживала разговор, Ромэр рассказал о своей семье. Вначале он говорил только о матери, Мэри Аквильской, которую знал лишь по портрету и по словам отца и дяди. Отец очень любил мать и после ее смерти даже разговоров не поддерживал о новом браке. Еще арданг упомянул, что Ромэр означает «данный Мэри». Но после прямого вопроса об отце, смутился, помрачнел и сказал:
— Это грустная история, боюсь, ты примешь на свой счет.
Я понимала, о чем он беспокоится, хотя бы потому, что умела считать. Конечно, рассказывать мне, принцессе Шаролеза, что отец погиб, сражаясь с моими воинами-агрессорами во время шаролезких захватнических войн, Ромэр не хотел. Я качнула головой и, вздохнув, пообещала:
— Не приму. Я уже и так догадалась, что он погиб во время первой войны. Это не повод теперь о нем не говорить.
Ромэр благодарно улыбнулся и стал рассказывать. Его отец, князь Рене из рода Тарлан, что с древне-ардангского переводилось как лунный олень, правил обширными землями на севере Арданга. Во время первой войны он пытался объединить усилия с соседями, но самоуверенные князья считали, что превосходят уже побежденных собратьев по всему, и отказывались от союза. А потом стало поздно. Каждое княжество билось за себя, и все они, одно за другим, пали сраженные к ногам Великого Стратега Дор-Марвэна Несокрушимого.
Я знаю, Ромэр пытался говорить бесстрастно, чтобы косвенно не обвинить меня, принцессу Шаролеза, в бедах своего государства. Но в голосе арданга помимо его воли прорывалась горечь, а лицо вновь стало ожесточенным. Это была его страна, которую он любил всем сердцем. Страна, за которую он поплатился свободой и несколькими годами жизни, за которую был готов сложить голову. Арданг был для него всем.
