— О нет, «просто» это не было, — настроение спутника меня начинало потихоньку бесить. Но я держала себя в руках, понимая, что иначе обсуждать эту тему вряд ли возможно. Но следующий вопрос Ромэра был неожиданным.
— Как ты относишься к отчиму?
Ответила сразу, не раздумывая:
— Я его ненавижу.
Арданг не сводил с меня внимательных, умных глаз, чуть склонив голову набок. Его лицо было совершенно бесстрастным, лишенным эмоций. А мне стало жутко. Словно я вернулась в ту ночь, когда два с лишним месяца назад решилась зайти в подземелье. Словно опять разговаривала с пленником. Он, как и тогда, молчал, ожидая моих слов. Но я, сцепив руки на коленях, не знала, что сказать. Его голос прозвучал сухо, безжизненно и вместе с тем очень требовательно:
— Почему?
— Думала, тебе это очевидно, — стараясь сдерживать поднимающееся раздражение, ответила я.
— Мне — нет, — все тем же холодным, лишенным эмоций голосом отрезал Ромэр.
Промолчала, стиснув зубы и глядя прямо в колючие, чужие глаза арданга. Меня начинало трясти. Почувствовала себя преступницей на допросе. Ужасное, отвратительное ощущение. Сердце колотилось как бешенное, дрожь удавалось унять с большим трудом. «Почему?»… Перед глазами мелькали картины из моего вечного кошмара. Я будто наяву услышала голос отчима: «Доброй ночи, Ваше Величество. Поверьте, будет красиво». Кажется, даже прошептала эти слова… Видела раскаленный кусок металла, мутные глаза, затуманенные болью. И слышала крик. Но теперь, оттого, что кричал не безымянный пленник, не абстрактный, чужой человек, не персонаж кошмара, а Ромэр, мне было больно, как никогда. Словно мне в грудь вонзили кинжал, а горло стянули удавкой. Я смотрела на арданга, а видела пленника в кандалах, буквы-раны, слышала тот ужасный запах горелой плоти… Почувствовала привкус железа, поняла, что в тщетной, обреченной на провал попытке не расплакаться, до крови прикусила губу. Собрав последние силы, выдавила:
— Я не могу так! — и, спрятав лицо в ладонях, разрыдалась.
А ведь когда-то я наивно думала, что, освободив арданга, избавлюсь от кошмара. Но стало только хуже. Еще страшней и значительно больней.
Ромэр сел рядом, обнял, привлек к себе. Одну ладонь положил мне на голову, прижимая к своему плечу. Такое родное, уютное прикосновение. Так меня успокаивала в далеком детстве кормилица…
— Прости меня. Прости. Я дурак, я должен был догадаться… — слышала я сквозь всхлипывания слова Ромэра, которые он повторял, будто заклинание.
Постепенно успокоилась. Арданг хотел было убрать руки, но я не могла в тот момент представить, что снова окажусь одна. Вцепившись в Ромэра, шепнула «нет». Он понял и погладил меня по плечу, не делая больше попыток отстраниться. Руку он все-таки ненадолго убрал, — потянулся за одеялом, которое накинул на меня. Весьма кстати. Начало июня хоть и считается летом, по ночам все же холодно.
— Спасибо, — не решаясь посмотреть на Ромэра, поблагодарила я.
— Ты прости меня, пожалуйста, — тихо попросил он. — Я неправильно начал… и все испортил. Я не хотел, чтобы так вышло…. Ты прости, но я не знаю, как правильно говорить об этом.
— Я тоже, — призналась я и, набрав побольше воздуха, выпалила: — Я ненавижу отчима за то, что он сделал с тобой.
— Это я уже понял, — вздохнул арданг.
Мы долго молчали. Я все так же сидела, прижавшись к Ромэру, и мечтала, чтобы молчание длилось до утра, но понимала, что так не будет. Потянула за край одеяла, чтобы поделиться им с ардангом. Даже не глядя на спутника, я знала, что он, как всегда в подобных случаях, грустно усмехнулся, прежде чем сказать «спасибо».
— Знаешь, когда Стратег вошел в тот зал в Артоксе, я понял, что это конец войне, — его голос звучал так, словно Ромэр говорил не о том, что произошло с ним, а рассказывал легенду. И за эту мнимую бесчувственность я была ему вначале благодарна. — Когда нас тащили через весь Арданг, через большую часть Шаролеза в Ольфенбах, я знал, что это конец восстания, конец свободы моей страны. Каждый убитый на моих глазах воин был тому подтверждением. Когда я увидел ту камеру, понял, что живым оттуда не выйду. Я как-то говорил тебе, что никогда не переставал надеяться на освобождение… — он вздохнул. — Я врал. Моя надежда на освобождение умерла вместе с последним убитым передо мной князем. Оставалось только надеяться, что меня убьют тоже.
Теперь, когда я знала, чувствовала, что за безжизненностью скрывается нестерпимая боль, желание кричать, от ложной пустоты голоса меня морозило, пробирало холодом до костей. Я сильней прижалась к Ромэру в безуспешной попытке согреться. Слушать этот спокойный голос, произносящий страшные, взвешенные, падающие друг за другом слова было жутко. Даже вздрогнула. Ромэр снова погладил меня по плечу, будто утешал, пытался подбодрить. Но рассказ продолжил. Я не посмела попросить его перестать. Вдруг подумала, что для меня этот рассказ — мучение, а для него вполне может быть исповедью, несущей облегчение…
